← Назад к обзору

В Лос Анджелесе

Тонкости буржуазного этикета

Хрустальная сфера из тончайшего бельгийского шоколада раскололась под серебряной десертной ложечкой Виктора Крамера-младшего с тихим, аристократичным треском. На белоснежный фарфор медленно вытекла рубиновая эспума из диких ягод, источая аромат ежевики, ванили и легких ноток можжевельника.

За столом, казалось, воцарился хрупкий покой. Бригада рабочих уже исчезла в служебных лифтах, прозрачная нанопленка надежно изолировала зал от ревущего на четырехсотметровой высоте ветра, а маленькие пятилетние близнецы-паучата, Александр и Рози, с тихим урчанием доедали золоченую фольгу прямо из рук матери.

Но умиротворение длилось недолго.

Миллиардер промокнул губы шелковой салфеткой, отложил прибор и задумчиво посмотрел на Роберта Вайса. Во взгляде владельца двухсотмиллиардной империи не было ни капли злобы или агрессии — лишь глубокая, непоколебимая убежденность человека, который привык покупать законы физики оптом и лично советовать мировым лидерам, в какой цвет красить ядерные кнопки.

– Вы меня, видимо, превратно поняли, господа, – вдруг произнес Виктор Крамер-младший с мягкой, обезоруживающей светской улыбкой. – Когда я говорил о противоестественности, я ни в коем случае не имел в виду детей. Подростковые увлечения — это гормоны, бунт, поиск себя! Мой Энджел волен развлекаться с Никки так, как его паучьей душе угодно. Молодости простительно всё. Нет, я про взрослую гомосексуальность.

Роберт Вайс замер с бокалом коньяка у самых губ. Его супруг Кристофер медленно побледнел, начав мелко сползать вниз по спинке стула.

– Взрослая гомосексуальность — это не то что неправильно, – продолжал Виктор, повысив голос до доверительного полушепота и доверительно подавшись вперед через стол, усыпанный лепестками орхидей, – это пиздец как неправильно! Это просто не укладывается ни в какие ворота. Два взрослых, половозрелых мужчины с волосатыми ногами, налогами, ипотеками и правом голоса… Вы согласны со мной, мистер Роберт? Ну же, положа руку на сердце. Скажите: позор!

В зале ресторана повисла такая абсолютная, вакуумная тишина, что стало слышно, как на улице за нанопленкой планирует мимо окна одинокий мутировавший голубь.

Роберт Вайс сидел, выпучив глаза, и судорожно хватал ртом воздух, словно выброшенный на берег осетр. Его галстук вдруг показался ему удавкой. Он перевел дикий взгляд с сияющего миллиардера на своего законного мужа Кристофера, с которым они прожили в официальном браке тринадцать лет, воспитывая семнадцатилетнюю дочь и малолетнего мэра-садиста.

– Я… э-э… – выдавил из себя Роберт, чувствуя, как по виску стекает холодная капля пота. – Мистер Крамер, вы же… вы же знаете, что мы с Кристофером…

– Вот именно поэтому я и спрашиваю вас как эксперта! – радостно перебил его Виктор, всплеснув руками с бриллиантовыми запонками. – Вы же варитесь в этом котле! Вы видите всю эту внутреннюю кухню! Неужели вы сами, глядя в зеркало по утрам, не говорите себе: «Господи, какой же это стыд, где моя женщина, которая будет варить мне борщ и пилить за разбросанные носки»? Понимаете, Роберт, когда Владимир пригласил меня на охоту в тайгу, мы пили чай из самовара, и он сказал мне: «Виктор, порядок в государстве держится на двух вещах: вертикали власти и четком понимании, кто в доме рубит дрова, а кто рожает солдат». И ведь чертовски прав! Взрослый мужик должен пахнуть бензином, тяжелым трудом и изменами с секретаршей. А тут… ну смех же! Скажите, Роберт, скажите прямо: позор! Не стесняйтесь, здесь все свои.

– Папа, – раздался ленивый, слегка вибрирующий голос Энджела.

Четырнадцатилетний паук вальяжно сидел в кресле, закинув длинные ноги на край соседнего табурета. Две его верхние руки скрестились на груди, средние вертели в пальцах тончайшую серебряную вилочку, а нижние нежно, но собственнически обвивали талию тринадцатилетнего мэра, прижимая того к себе.

– Ты сейчас буквально требуешь от отца моего парня, чтобы он плюнул себе в лицо за десертом, – хмыкнул подросток, обнажив белоснежные клыки с каплями паралитического яда на кончиках. – У тебя потрясающее чувство такта. Прямо как у того дрона, который разбомбил больницу в Кандагаре по твоей наводке.

– Ой, сынок, ну не преувеличивай, там была база террористов, и вообще это была ошибка навигации от Google, – легкомысленно отмахнулся Виктор-младший. – Я просто веду светскую беседу! Мы же интеллигентные люди. Мейв, радость моя, скажи ему.

Мейв Крамер грациозно взмахнула четырьмя из шести своих изящных лапок, поправляя декольте роскошного платья. Восемь ее рубиновых глаз мерцали в свете свечей со смесью материнской гордости и абсолютного безразличия к человеческим нормам морали.

– Дорогой, ты абсолютно прав с точки зрения биологии млекопитающих, – мелодично прострекотала паучиха, аккуратно подцепляя лапкой кусочек сахара. – У нас, арахнидов, всё куда проще и гигиеничнее. Самец спаривается, передает генетический материал, а затем самка откусывает ему голову и съедает его брюшко, чтобы накормить потомство полезными протеинами. Если бы два взрослых самца жили вместе, это была бы катастрофическая потеря ценного белка для популяции. Никакой пользы, сплошная трата калорий. Так что с точки зрения паучьего права — да, мистер Роберт, вы ведете себя крайне нерационально. Вас давно пора было пустить на питательный бульон.

Кристофер Вайс тихонько пискнул и попытался спрятаться за меню, хотя перевернутая карта вин плохо защищала от шестирукой трехметровой хищницы.

– Прекрасный обычай, – невозмутимо вставила бабушка Ольга Вайс, аккуратно складывая салфетку уголком. – Толя на кладбище всегда повторяет: семейные традиции надо чтить. У нас был один клиент, тоже любил мужское общество. Так его родственники потом три месяца не могли поделить оградку. А если бы его сразу съели, сколько земли бы сэкономили! Земля нынче дорогая, метр на два в черте города стоит как подержанный «Шевроле».

Семнадцатилетняя Эмма Вайс, не отрываясь от экрана смартфона, громко щелкнула жвачкой:

– Если папу Роберта пустят на бульон, кто будет оплачивать мой лизинг на «Мини Купер»? Никки, уйми своего будущего свекра, он душный, как дедушкин подвал.

Клаус Вайс, до этого момента методично разрезавший шоколадную сферу с хирургической точностью психопата, медленно поднял глаза. Его холодный, пронзительный взгляд тринадцатилетнего градоначальника уперся прямо в переносицу Виктора Крамера-младшего.

В этом взгляде не было детской обиды. Там плескалась тяжелая, свинцовая тьма человека, который в двенадцать лет подписал приказ о сносе детского приюта ради строительства полигона для испытания слезоточивого газа.

– Мистер Крамер, – произнес Клаус тихим, леденящим душу голосом, от которого официанты у дальней стены синхронно вытянулись по струнке. – Мои отцы могут быть сколь угодно нелепыми с точки зрения традиционного распределения гендерных ролей. Их брак может вызывать у вас эстетический дискомфорт или кулинарный аппетит у вашей супруги. Однако я напоминаю вам: они — родители мэра.

Клаус аккуратно положил нож и вилку параллельно друг другу на край тарелки.

– Оскорбление моих родителей в черте города приравнивается к саботажу коммунальных служб. Наказание — конфискация тридцати процентов коммерческой недвижимости и публичное зачитывание стихов о величии городской администрации на центральной площади в костюме репы. Я понятно излагаю, Виктор?

Воздух в ресторане снова зазвенел. Охранники Крамера, стоявшие у дверей, синхронно положили ладони на кобуры, а два телохранителя мэра из тайной муниципальной службы нервно сжали рукояти электрошоковых дубинок.

Энджел Крамер лишь тихо рассмеялся — бархатисто, с легким горловым рокотом. Он наклонился к Клаусу, уперся подбородком в плечо маленького диктатора и одной из нижних рук легонько сжал его бедро под столом, заставив тринадцатилетнего тирана едва заметно вздрогнуть и сбиться с ледяного пафоса.

– Остынь, Никки, – мурлыкнул паук на ухо мэру. – Костюм репы отцу не пойдет, он полнит. К тому же, у него аллергия на отечественный текстиль.

Клаус покосился на Энджела. Вся его напускная жестокость, весь комплекс бога и мания величия мгновенно дали сбой перед этой экзотической, наглой улыбкой паучонка. Мальчик шумно выдохнул через нос, щеки его едва заметно порозовели, а пальцы сами собой переплелись с когтистыми пальцами Энджела.

– Только ради тебя, паучонок, – процедил юный мэр, отворачиваясь. – Заменим репу на штраф в сорок миллионов долларов.

– Ха! Сорок миллионов? – искренне и громко расхохотался Виктор Крамер-младший, хлопая ладонью по столу. – Да я на чаевые в Монако больше оставляю! Николас, мальчик мой, ты восхитителен. Какая хватка! Какой напор! Роберт, Кристофер, вы вырастили настоящего фашиста, я снимаю шляпу!

Миллиардер опрокинул в себя рюмку коньяка и весело подмигнул ошарашенному Роберту:

– Ладно, проехали. Живите как хотите, хоть втроем с пуделем. Главное, чтобы мой Энджел был счастлив. Если ради этого нужно терпеть двух престарелых голубков напротив — черт с ним, я профинансирую городскую гей-свадьбу века и даже закажу салют в форме… а, ладно, цензура не пропустит.

Тем временем в трех кварталах от башни, в полутемном переулке возле круглосуточной забегаловки «Вендис», происходило экстренное совещание сил добра.

Барни Булл, устроившись на капоте ржавого седана, с яростным чавканьем запихивал в рот сразу три наггетса, обильно поливая их кисло-сладким соусом. Соус капал на его потертую джинсовку, но тридцатишестилетнему герою было глубоко плевать.

– Сука, ненавижу богатых! – орал Барни с набитым ртом, брызгая панировкой в сторону витрины. – Видели его рожу?! «Ой, мои миллионы, ой, мои пауки, ой, нанопленка»! Да чтоб у него геморрой размером с ананас вырос! Сноу, ты нахрена нас увел?! Я почти дотянулся до его золотых часов! Мы могли бы заложить их и купить нормальный фургон с миниганом и караоке!

– Булл, твой деструктивный инфантилизм ставит под угрозу геополитическую стабильность района, – сухо отчеканил Генерал Сноу.

Белый медведь стоял, прислонившись к кирпичной стене, и деловито ковырялся титановой зубочисткой в клыках, изучая голографическую карту башни Крамера через свой тактический монокуляр.

– По моим расчетам, лобовая атака привела бы к аннигиляции группы с вероятностью в девяносто четыре процента. Семья Крамеров обладает частной армией, а у паучихи-матери плотность хитинового покрова эквивалентна броне танка «Абрамс». Нам нужен асимметричный ответ.

– Мы должны воззвать к их совести! – проникновенно прогудел бурый медведь Мишка, сжимая в лапах пустой бумажный стаканчик из-под колы. – Даже пауки заслуживают прощения! Если мы соберем ромашки, придем к ним на сотый этаж и споем гимн дружбы народов, они сложат оружие и откажутся от сверхприбылей в пользу бедных!

Барни медленно повернул голову к Мишке и с абсолютной ненавистью посмотрел на бурого великана:

– Мишка, клянусь твоей мохнатой мамой, если ты еще раз заикнешься про ромашки, я засуну этот стаканчик тебе в…

– Дядя Барни, не ругайтесь, – невинным серебряным голоском перебила его семилетняя Лили Грей.

Девочка сидела на детских качелях на сломанной площадке рядом с мусорными баками, аккуратно покачивая ножками в белых гольфиках. В ее руках была коробка с картошкой фри, которой она щедро делилась с пятилетней Роуз.

– Генерал Сноу всё делает правильно, – продолжала манипулировать Лили, глядя на белого медведя огромными, полными восхищения глазами. – Он самый сильный, самый умный и самый красивый стратег на свете. Правда ведь, Генерал? Вы ведь уже придумали, как мы накажем этого злого мальчика-мэра и его паучьего дружка?

Сноу заметно покраснел под густой белой шерстью, расправил плечи и кашлянул в кулак:

– Кхм… Разумеется, Лили. Твое доверие оправдано. Мой план безупречен.

– А я наточила ножик, – радостно прошептала маленькая Роуз Блейк. Девочка улыбнулась ангельской улыбкой психопатки и показала из-под подола платьица сверкающее армейское лезвие. – Если воткнуть его в коленку снизу вверх, коленная чашечка делает такой забавный щелчок: «Хрусь!» И человек больше не может бегать. Можно я сломаю ножки тому маленькому мэру, Лили? Пожалуйста, пожалуйста!

– Конечно, милая, – Лили ласково погладила пятилетнюю подругу по розовому бантику в волосах. – Но только после того, как мы заберем сейф с двадцатью миллиардами. Генерал нам разрешит, правда?

– В рамках компенсации за оперативные расходы — безусловно, – гордо кивнул Сноу.

Барни Булл с отвращением дожевал наггетс, скомкал коробку и швырнул ее под ноги:

– Господи, я работаю с детским садом строгого режима и двумя коврами из Икеи. Пойду куплю еще колы. Если мы подохнем завтра — я хотя бы подохну сытым.

А на сотом этаже «Крамер Тауэр» ужин медленно подходил к своему логическому и материальному завершению.

Официанты, бледные, как простыни, подали дижестивы и счет. Виктор Крамер-младший небрежно черкнул подпись на чеке размером с бюджет маленького африканского государства, даже не взглянув на итоговую сумму.

– Ну что ж, – произнес магнат, поднимаясь из-за стола и поправляя безупречный смокинг. – Считаю, что знакомство семей прошло в теплой, непринужденной и конструктивной обстановке. Мы выяснили позиции по ключевым вопросам: гомосексуализм осудили, мэрию задобрили, террористов выгнали, десерт съели. Виктор-старший, ты как?

– Коньяк был посредственный, – проворчал семидесятилетний дед-миллиардер, опираясь на трость из слоновой кости. – В восемьдесят шестом в Женеве подавали получше. Поехали домой, у меня в девять трансляция скачек.

Мейв Крамер грациозно собрала своих паучат. Рози и Александр, сытые и сонные, облепили маму со всех сторон, цепляясь крошечными коготками за ее шелковое платье, образуя причудливый живой рюкзак из двенадцати лапок и двух десятков блестящих сонных глаз.

– Было очень приятно познакомиться, миссис Ольга, – прострекотала паучиха. – Присылайте как-нибудь рецепт вашей запеканки. Если добавить туда пару сушеных саранчуков, должно получиться восхитительно.

– Обязательно, милочка, – благосклонно кивнула бабушка Ольга, опираясь на локоть зятя Кристофера. – Толя передает, что для вашей семьи на городском кладбище всегда забронирован отличный сухой сектор возле березок. Скидка двадцать процентов как родственникам.

– Какое трогательное внимание к деталям, – нервно улыбнулся Кристофер, радуясь, что они наконец-то уходят живыми.

Клаус и Энджел поднялись последними. Тринадцатилетний мэр накинул свое строгое пальто, застегнул все пуговицы до самого горла, возвращая себе привычный образ беспощадного градоначальника. Но когда никто из взрослых не смотрел, он на секунду задержался у выхода на панорамный балкон.

Энджел бесшумно скользнул за ним. Четыре руки подростка-паука ловко притянули Клауса к себе, скрывая обоих в тени тяжелой портьеры.

– Ну что, грозный мэр, – тихо прошептал Энджел, обжигая горячим дыханием шею мальчика и слегка прикусывая его ухо острыми клыками, – вечер удался?

Клаус закрыл глаза, на долю секунды позволив себе растаять в крепких, надежных объятиях своего шестирукого парня.

– Твой отец невыносим, – так же тихо отозвался тринадцатилетний тиран, уткнувшись носом в плечо Энджела и вдыхая его странный, дурманящий запах озона и паучьего шелка. – Я удвою ему налог на роскошь.

– Удвой, – с легким смешком согласился Энджел, проводя ладонями по спине Клауса. – Он все равно заплатит. Завтра в полночь на крыше мэрии?

– Если ты опоздаешь хоть на минуту, я прикажу снести твою спальню артиллерией, – холодно пообещал Клаус, но пальцы его крепко сжали ткань рубашки Энджела.

– Я никогда не опаздываю к тебе, Никки, – ухмыльнулся паук.

Они обменялись коротким, жадным поцелуем — резким, собственническим, полным той опасной, безумной страсти, которая связывала их с раннего детства, — и отстранились друг от друга за секунду до того, как Роберт Вайс позвал сына с лестничной площадки.

– Николас, дорогой, лимузин подан!

– Иду, папа, – ровным, безэмоциональным тоном ответил мэр, поправив галстук и ледяным шагом направившись к выходу.

Город за окнами небоскреба мерцал миллионами огней, погружаясь в глубокую, тревожную ночь. Город, обреченный страдать под гнетом абсурдных указов юного тирана, трепетать перед миллиардами безумного клана Крамеров и содрогаться от неуклюжих попыток спасения со стороны кучки полоумных героев.

Но на вершине мира, среди запаха дорогого табака, ягодного десерта и битого бронированного стекла, всё казалось абсолютно идеальным.