← Назад к обзору

Восточная крассавица.Не отпускай мою руку.

Шёлк в железных тисках

Слова, сорвавшиеся с губ, повисли в морозном воздухе шатра подобно смертному приговору.

«Дочь верховного хана».

Алейна сама не поняла, зачем назвала свое истинное имя. Возможно, взыграла кровь древнего рода, привыкшего повелевать, а не склоняться перед врагами. Но стоило тяжелому, пронзительному взгляду сапфировых глаз Костаса Демаса потемнеть от хищного удовлетворения, как ледяная волна запоздалого раскаяния окатила принцессу с головы до пят. Она совершила фатальную ошибку.

Ее ценность для греческой короны и их союзников была неизмерима. Но еще страшнее было то, что прямо сейчас она находилась во власти человека, для которого понятия жалости и снисхождения не существовали вовсе.

Взгляд Алейны метнулся к выходу – всего несколько шагов отделяли ее от ночной прохлады. Собрав в кулаки остатки мужества и подол изорванного платья, она резко рванулась в сторону, пытаясь проскользнуть мимо массивной фигуры полководца.

Это было наивно. Она не сделала и двух шагов.

Демас среагировал мгновенно, с нечеловеческой для его габаритов скоростью. Сильная рука вцепилась в ее предплечье, словно кованый капкан, и одним резким, уверенным движением грек дернул девушку назад. Алейна потеряла равновесие, вскрикнула, и в следующее мгновение оказалась буквально впечатана спиной в опорный деревянный столб шатра.

Костас навис над ней, перекрыв путь к отступлению своим мощным телом. Его ладонь переместилась на ее горло – не сжимая до удушья, но ощутимо прижимая, лишая малейшей возможности вырваться. От него исходил жар разогретой стали и горький запах полыни.

– Пусти! – задыхаясь, прошипела Алейна, упираясь маленькими ладонями в его твердую, как гранитная плита, грудь. Ее ногти впились в ткань его форменной рубахи, но Костас даже не шелохнулся. – Ты пожалеешь, грек! Мой отец сотрет твой лагерь в пыль!

– Твой отец даже не знает, на каком перевале сгнили тела твоих сторожевых псов, – голос Костаса звучал пугающе тихо, без тени гнева, и эта безмятежная жестокость ужасала куда сильнее крика. – Ты и вправду столь глупа, маленькая принцесса? Куда ты собралась бежать? Наружу?

Он наклонился ближе, его остро очерченное лицо оказалось в дюйме от ее нежной, пылающей от возмущения щеки. Светлые пряди его волос коснулись ее виска.

– Ты думаешь, тебя там ждет карета с бархатными подушками? – его губы тронула ядовитая, холодная усмешка. – За порогом этого шатра стоят сотни мужчин, чьи братья, отцы и сыновья погибли от сабель твоих соплеменников. Они воюют годами. Они озлоблены, голодны и лишены женского тепла. Стоит мне крикнуть часовым, кто ты такая, и тебя растерзают живьем еще до того, как взойдет солнце. Ни один генерал не успеет вмешаться. Твое прекрасное породистое лицо изуродуют, шелка сорвут, а тело бросят в канаву на корм шакалам.

Алейна замерла, с ужасом глядя в его темно-синие, бездонные глаза. Ее губы дрогнули, но взгляд остался прямым. Она видела, что он не шутит. Он описывал реальность этого лагеря с пугающей будничностью.

– Зачем тогда держишь меня здесь? – едва слышно, но с вызовом спросила она, тяжело дыша. – Сдай меня своему трибуналу. Обменяй на крепости. Почему прячешь в своей палатке?

– Потому что всё, что попадает в мое расположение, принадлежит исключительно мне, – отрезал Демас, и его пальцы слегка сместились, очертив контур ее изящной челюсти. Хватка была властной, не допускающей возражений. – Ни король, ни союзники-армяне, ни мои седые командиры не получат тебя, пока я сам этого не решу. Ты жива только потому, что стоишь здесь, передо мной. Сделаешь шаг за этот брезент – и ты труп. Уяснила?

Алейна сжала челюсти так, что заболели зубы. Она ненавидела его. Ненавидела эту подавляющую мощь, эту уверенность полубога на поле боя, его высокомерие. Но чувство самосохранения, острое и благоразумное, пересилило гордость.

– Уяснила, – процедила она сквозь зубы.

Костас медленно, словно нехотя, убрал руку с ее шеи, оставив на бледной коже пылающие следы от своих пальцев. Он отступил на шаг, оглядывая ее сверху вниз с холодным удовлетворением полководца, подчинившего очередную непокорную крепость.

– Умница, – сухо бросил он и, развернувшись к рабочему столу, взял в руки тяжелый серебряный кубок с водой.

Ночь вступала в свои права, и температура стремительно падала. Полог шатра содрогался от порывов шквалистого ветра, продувавшего брезент насквозь. Алейна отступила в самый дальний угол, стараясь держаться как можно дальше от греческого военного.

Она опустилась на корточки прямо на грубый дощатый настил, обхватив колени руками. Ее бордовое платье, созданное для роскошных дворцовых залов с жаровнями и коврами, ничуть не спасало от промозглого горного холода. Шелковые рукава были тонкими, а подол вымок в грязи еще во время бегства по лесу.

Спустя полчаса зубы принцессы начали выбивать мелкую дробь. Ее губы, от природы пухлые и алые, посинели, а миниатюрное тело сотрясала крупная, неконтролируемая дрожь. Алейна изо всех сил пыталась подавить стук зубов, упрямо пряча лицо в коленях, но согреться было невозможно. Ледяной воздух заползал под тонкую ткань, сковывая мышцы.

Костас, сидевший за столом и изучавший карту при свете тусклой лампы, оторвал взгляд от пергамента. Он накинул на плечи форменную шинель, но сам, казалось, вовсе не замечал холода – закаленный в походах организм не обращал внимания на такие мелочи.

Он молча наблюдал за тем, как съежилась на полу ханская дочь. В полумраке она казалась совсем хрупкой, словно диковинная восточная птица с перебитым крылом, выброшенная посреди зимней пустыни. Ее непокорность растворялась в физической слабости, но звать на помощь или просить о милости она явно не собиралась.

– Ты заболеешь к утру, – негромко констатировал он, откладывая карандаш. – А мне не нужен труп принцессы, умершей от воспаления легких.

– Меньше… всего меня волнует… что тебе нужно, – с трудом выговорила Алейна онемевшими губами, вскинув темные глаза, полные колючей злости.

Костас поднялся из-за стола. Его шаги были неслышными и размеренными. Он подошел к походной кровати, откинул тяжелое шерстяное одеяло, а затем шагнул к девушке. Не говоря ни слова, он наклонился и, проигнорировав ее слабый протест, подхватил ее на руки.

– Что ты… пусти! Не трогай меня! – вскрикнула Алейна, пытаясь оттолкнуть его, но руки совсем ослабли от холода.

Костас нес ее так легко, словно она весила не больше мешка с шерстью. Он опустил ее на край кровати, но не отошел. Вместо этого он сам сел рядом, лег, увлекая ее за собой, и грубо, по-хозяйски притянул к своему телу, накрывая их обоих плотным армейским пледом.

– Лежи смирно, если не хочешь, чтобы я связал тебя ремнями, – прорычал он прямо ей в затылок.

Алейна попыталась вывернуться, но оказалась намертво зажата в железных тисках. Костас прижал ее спиной к своей широкой, мощной груди. Его длинная, мускулистая рука поперек перехватила ее талию, намертво фиксируя хрупкое тело, а подбородок мужчины уткнулся в макушку девушки, среди ее растрепавшихся шоколадных кудрей.

– Ты чудовище… варвар… – шептала она, задыхаясь от унижения и ярости, но сил вырваться из этой каменной хватки у нее не было.

– Замолчи и спи, – бросил Демас, обдавая ее шею горячим дыханием. – Я не собираюсь лишать тебя чести этой ночью, принцесса. Твое тело греет хуже, чем лед на вершинах Олимпа. Просто заткнись и согревайся.

Как бы Алейна ни сопротивлялась этой унизительной близости, ее тело предательски откликнулось на спасительное тепло. Костас был горячим, как печь. Его плотная шерстяная форма, мерный, тяжелый стук огромного сердца под ребрами и тяжелое одеяло создали кокон, сквозь который больше не проникал ночной ветер.

Дрожь постепенно начала утихать. Миниатюрная Алейна буквально утонула в объятиях высокого грека, ощущая каждым нервом колоссальную разницу в их силе. Ее гордость сгорала со стыда, но измученный стрессом, страхом и холодом организм взял свое. Под размеренное, глубокое дыхание своего врага принцесса закрыла глаза и провалилась в тяжелый, тревожный сон.

***

Пробуждение было резким, похожим на удар ножом.

Тяжелая рука, державшая ее всю ночь, внезапно исчезла. Алейна распахнула глаза, щурясь от серого предрассветного света, пробивавшегося сквозь щели брезента. В шатре было тихо, но эта тишина звенела от напряжения.

Снаружи раздался твердый топот кованых сапог и звяканье шпор, сопровождаемый громким, уверенным голосом часового:

– Смирно! Генерал Теодорос в расположении!

Костас уже стоял посреди шатра – полностью одетый, застегнутый на все пуговицы парадного мундира, со стальным клинком на перевязи. В его глазах не осталось и следа ночной расслабленности: он вновь был безупречной, смертоносной машиной войны.

Услышав имя генерала, Демас метнул молниеносный взгляд на кровать, где сидела растрепанная Алейна в своем роскошном бордовом шелке. Одно появление такого свидетеля стоило бы им обоим немедленного допроса со стороны штабных чинов.

Не теряя ни секунды, Костас преодолел расстояние до кровати в два шага. Схватив Алейну за локоть, он буквально сдернул ее на ноги и втолкнул за массивную ширму из темного сукна в дальнем углу, где хранились ящики с боеприпасами и висели запасные мундиры.

– Ни звука, – одними губами приказал он, наклонившись к ее лицу. В сапфировых глазах сверкнула неприкрытая угроза. – Если ты пикнешь, я сам перережу тебе горло прежде, чем он переступит порог.

Алейна прижалась спиной к деревянному ящику, сжав губы и едва смеясь вздохнуть. Сердце вновь забилось в панике.

Полог шатра с шумом откинулся, впуская морозный утренний воздух и тяжелую поступь.

– Демас! Ты уже на ногах? – раздался густой, скрипучий бас пожилого военачальника. Судя по тону, генерал Теодорос не привык церемониться, но в его голосе сквозило вынужденное уважение. – Штаб требует сводок по ночному перехвату. Поговаривают, разведка союзников засекла движение ханского кортежа близ нашего сектора.

Костас не шелохнулся. Алейна слышала через щель в ширме, как ровно и невозмутимо звучит его голос:

– Домыслы, генерал. Мои дозоры прочесали ущелье еще до рассвета. Никаких кортежей. Обычные банды мародеров с кавказских предгорий, с которыми уже разобрались. Доклад лежит на столе.

Послышался шорох бумаг. Генерал явно подошел к столу, всматриваясь в карты.

– Ты уверен, Костас? Армяне утверждают, что в кортеже была важная персона. Если это правда, мы могли бы прижать хана к ногтю.

– Если бы здесь была «важная персона», Теодорос, ее голова уже красовалась бы на пике у въезда в лагерь, – холодно и жестко отчеканил Костас. В его словах звенела такая уверенная, непоколебимая сталь, что генерал даже не попытался возразить. – Мой сектор чист. Мы выступаем на южные высоты по графику.

– Хорошо, – после секундной паузы вздохнул старший офицер. – Король полагается на твою хватку, сынок. Не разочаруй нас. Жду тебя на общем совете через два часа.

Шаги удалились, полог захлопнулся, и в шатре вновь воцарилась тишина.

Алейна медленно выдохнула воздух, который держала в груди всё это время. Ее пальцы до белизны сжимали край деревянного ящика. Демас только что солгал собственному высшему командованию. Скрыл ее. Рискнул своей репутацией и званием лучшего солдата короны.

«Зачем?» – этот вопрос крутился в голове, порождая еще большую тревогу.

Ширма с резким звуком отодвинулась. Перед ней стоял Костас. Его лицо было мрачнее грозовой тучи.

Он смерил принцессу пристальным, недовольным взглядом. Ее нежная красота, алебастровая кожа, огромные выразительные глаза и роскошное платье при свете дня выглядели вопиюще неуместно посреди грязи и пороха военного лагеря. Она бросалась в глаза, как рубин, брошенный в золу.

– Ты ходишь по лезвию ножа, восточная госпожа, – сухо произнес он, скрестив руки на груди. – И тащишь меня за собой. Твои тряпки кричат о том, кто ты, за сотню метров.

Он развернулся, подошел к вещевому сундуку у стены и с грохотом откинул тяжелую крышку. Порывшись внутри, Демас вытащил охапку грубой, простой одежды и швырнул ее прямо в руки Алейне.

Та едва успела поймать сверток. Это была застиранная, грубая рубаха из небеленого льна, темная крестьянская юбка из шерсти и выцветший платок. От ткани пахло мылом, сушеными травами и сыростью.

– Что это? – возмущенно вскинула брови принцесса, брезгливо касаясь пальцами колючей ткани.

– Твое спасение, – отрезал Костас. – Снимай свой ханский шелк. Сейчас же.

– Я не стану раздеваться перед тобой! – вспыхнула Алейна, и румянец гнева залил ее щеки. – И я не надену эти лохмотья!

Костас сделал к ней один тяжелый, предостерегающий шаг. Его синие глаза полыхнули опасным огнем.

– Либо ты снимешь это сама, либо я срежу твое платье кинжалом, – его голос упал до леденящего шепота. – Выбирай быстрее, Алейна. У меня нет времени на капризы избалованной девчонки. Ты выйдешь из этого шатра под моим надзором. Для всего лагеря ты – немая девка, помощница из полевого лазарета, которую прислали убирать мой шатер и стирать бинты.

– Помощница?! Служанка?! – ее голос сорвался от негодования. Дочь великого хана, перед которой преклоняли колени визири, должна притворяться прислугой вражеского лагеря?

– Если хочешь дожить до заката – да, – он развернулся к ней спиной, давая каплю условного уединения за ширмой. – Две минуты. Время пошло.

Стиснув зубы от бессильной ярости, понимая, что этот холодный дикарь выполнит свою угрозу без малейших колебаний, Алейна судорожно начала расстегивать мелкие пуговицы на спине. Пальцы не слушались, путаясь в дорогой ткани. Скинув бордовый шелк, она осталась в одной тонкой нижней сорочке, на мгновение съежившись от стыда и утреннего сквозняка, а затем торопливо натянула через голову грубую льняную рубаху.

Ткань неприятно колола нежную кожу, привыкшую к тончайшему батисту. Юбка оказалась велика в талии, но Алейна туго затянула поясной шнурок, скрывая изящные изгибы своей девичьей фигуры.

– Я закончила, – тихо, с неприкрытой горечью произнесла она.

Костас обернулся. Его цепкий взгляд скользнул по ней. Мешковатая одежда спрятала ее статус, но не смогла скрыть поразительной, мягкой красоты лица: пухлые губы все еще притягивали взгляд, а карие глаза метали молнии.

Мужчина подошел ближе, протянул руку и схватил прядь ее темно-шоколадных волнистых волос, рассыпавшихся по плечам.

– Это тоже нужно убрать, – произнес он, и в его голосе впервые промелькнула едва уловимая хрипота. Прикосновение к ее мягким локонам заставило его на долю секунды задержать пальцы дольше, чем требовалось.

Алейна дернула головой, пытаясь высвободиться, но Костас не отпустил. Он взял выцветший крестьянский платок, грубо, но уверенно собрал ее роскошные густые волосы в тугой узел на затылке и повязал платок низко на лоб, спрятав благородный овал лица в тени материи.

Теперь перед ним стояла обычная, испуганная девушка из предгорных селений, каких сотнями нанимали в санитарные обозы. Выдавали ее только глаза – слишком глубокие, слишком гордые для рабыни.

Демас наклонился к самому ее уху, так близко, что его щетина оцарапала ее висок.

– Глаза в пол. Голоса не подавать. Будешь идти на полшага позади меня, – прошептал он, и его ладонь тяжело легла ей на затылок, заставляя склонить непокорную голову. – Попробуешь бежать, заговоришь с кем-то – и я лично отдам тебя Теодоросу. Ты поняла меня, Алейна?

Принцесса сглотнула горький ком в горле. Ее руки под фартуком сжались в кулаки. Война только начиналась, и эта первая капитуляция жгла ее изнутри огнем. Но она выживет. Она запомнит каждое его слово, каждое унижение и этот ледяной взгляд.

– Поняла, – глухо отозвалась она из-под платка.

Костас усмехнулся одними уголками губ, развернулся и решительно толкнул полог шатра, шагнув в шумный, наполненный лязгом оружия лагерь.

– За мной.