Востряная принцесса в лапах Дикого.
Между двух огней
Горное убежище пахло вековым камнем, сухим лишайником и надвигающейся метелью. Это была полуразрушенная сторожевая башня, сложенная из дикого серого гранита еще во времена первых столкновений между империями. Время и ветра обрушили ее свод, но мощные стены все еще держали оборону против свирепых горных сквозняков, создавая надежный глухой карман.
Они были вынуждены остановиться. Дальше тропа уходила на обледенелый гребень, который в сумерках превращался в верную ловушку для любого, у кого не было крыльев.
Костас оставил Алейну внутри, за тяжелой дубовой дверью, а сам вышел проверить подступы. Девушка опустилась на каменный уступ, чувствуя, как каждая мышца в теле ноет от запредельной усталости. Ее щиколотка, перевязанная рукой грека, тупо пульсировала, но благодаря мягкому мху в сапоге она хотя бы могла наступать на ногу без слез.
В углу башни, пробиваясь сквозь трещину в монолитной плите, журчал тонкий, кристально чистый горный ключ. Вода скапливалась в широкой естественной чаше из гладкого базальта, прежде чем исчезнуть в расщелине пола.
Алейна медленно подошла к источнику.
Она заглянула в темную гладь воды и едва не отшатнулась. На нее смотрело отражение чужака. Лицо было сплошь перепачкано жирной серой сажей, черными полосами пепла и засохшей пылью. Под глазами залегли тени, шерстяная шапка набекрень сплющила волосы, а бесформенная солдафонская рубаха делала ее похожей на оборванного бродягу.
Горло сжало спазмом отвращения. Вся ее женская сущность, воспитанная в роскоши благовоний и шелков, взбунтовалась.
Сорвав с головы надоевшую колючую шапку, Алейна опустилась на колени перед каменной чашей. Она зачерпнула пригоршню ледяной, обжигающей холодом воды и плеснула себе в лицо.
Судорожный вздох вырвался из груди. Вода была настолько студеной, что на миг перехватило дыхание, но девушка не остановилась. Дрожащими от холода пальцами она яростно принялась смывать с себя позорный налет грязи. Черная вода тонкими струйками стекала в расщелину, унося с собой копоть вражеского костра, пыль переходов и след чужих пальцев, которые так грубо стирали ее достоинство.
Она терла щеки, смывала пепел со лба, очищала чуть вздернутый носик и мягкие, припухшие губы, пока кожа не отозвалась чистым, горящим жаром.
Затем Алейна распустила волосы.
Кожаный шнурок упал на камни. Густые, тяжелые волны цвета темного шоколада водопадом рассыпались по ее плечам и спине, доходя почти до пояса. Они пахли дымом и ветром, но сохранили свою природную шелковистость. Девушка несколько раз провела пальцами сквозь спутанные пряди, расчесывая их, а затем легким, привычным движением собрала их на затылке в высокий, небрежный хвост, перевязав тем же ремешком.
Несколько тонких, непокорных завитков выбились у висков, мягко обрамляя ее лицо, подчеркивая алебастровую белизну очищенной кожи и глубину огромных темно-карих глаз, в которых дрожали отражения вечерних теней.
Она снова посмотрела на себя в воду.
Одежду сменить было не на что. Она все так же оставалась в чужих мешковатых штанах, стянутых грубой веревкой, и солдатской безрукавке, пахнущей железом и гарью. Ни парчи, ни золотого шитья, ни драгоценных поясов ее прежней жизни больше не существовало. Но глядя на свое отражение, Алейна вдруг осознала: даже в этом бесформенном холсте она оставалась собой. Гордость, грация и ее истинное лицо вернулись к ней. И она смирилась с этой грубой броней, как смиряется воин перед неизбежной битвой.
Шорох тяжелых шагов у входа заставил ее вздрогнуть и выпрямиться.
В проеме показался Костас. Он пригнулся, чтобы не задеть каменную притолоку своим массивным плечом, и плотно притворил дубовую створку, задвинув засов. Ветер снаружи взвыл с новой яростью, но внутри башни повисла вязкая, давящая тишина.
В правой руке грека был зажат узкий металлический пенал — такие использовали для срочной связи между высшими командирами фронта. К крышке пенала на тонком кожаном шнурке крепился свисток полевого сокола.
Костас остановился как вкопанный.
Его темно-синие глаза, еще хранившие ледяной отблеск горной метели, упали на нее — и застыли.
В полумраке сторожевой башни преображение Алейны казалось почти сверхъестественным. Перед ним больше не было испуганного, перепачканного сажей мальчишки-слуги. Перед ним стояла она — дочь великого хана, чье лицо сводило с ума поэтов и правителей Востока. Нежная, фарфоровая кожа щек чуть розовела от ледяной воды, длинные густые ресницы трепетали, бросая тени на мягкие скулы, а собранные в хвост темные локоны обнажали изящную, лебединую шею. Контраст между этой неземной, хрупкой красотой и грубым солдатским мундиром был настолько оглушающим, что у Костаса на мгновение сбилось дыхание.
Желваки на его острых скулах напряглись, а пальцы сжались на металлическом тубусе до скрипа кожи на перчатке.
Алейна заметила этот взгляд. Она видела, как потемнели его глаза, превращаясь в глубокие бездны ночного моря, видела, как дрогнула линия его суровых губ.
Чувство собственной женской силы, дремавшее в ней со времени нападения на карету, внезапно проснулось и заиграло в крови горячим, дерзким вином.
– Что застыл, командир? – мелодично, с тонкой насмешкой протянула она, грациозно наклонив голову набок. Передняя прядь волос соскользнула ей на щеку. – Никогда не видел, как выглядит принцесса, когда смывает твою солдатскую грязь? Или ты испугался, что не сможешь больше притворяться, будто я просто обозный мальчишка?
Костас медленно выдохнул через нос. Наваждение рассеялось, уступив место привычной маске непроницаемой жесткости, но взгляд его остался тяжелым, пригвождающим к месту.
– Ты напрасно это сделала, – глухо произнес он, делая шаг к центру башни. – Зола спасала твою шею. А эта чистая кожа за километр кричит о том, кто ты такая.
– Мне плевать на твою золу! – вскинула аккуратный носик Алейна, упрямо скрестив руки на груди. – Я не собираюсь вечно прятаться за пеплом и грязью, словно трусливая крыса. Я дочь своего отца. И если мне суждено встретить врагов — я встречу их со своим лицом.
– Твоя спесь когда-нибудь сведет тебя в могилу, девчонка.
– Скорее она сведет с ума тебя, – парировала она, и в ее темных глазах блеснул вызывающий, почти дерзкий огонек.
Она играла с огнем и прекрасно это знала. Этот мужчина мог сломать ее одной рукой, он был признанным зверем двух враждующих союзов, но какая-то необъяснимая, дикая интуиция подсказывала ей: он не причинит ей вреда. Не теперь. Не после того, как он заслонил ее собой от стрел наемников и бережно, словно хрусталь, перевязывал ее раненую ногу. Эта уверенность развязывала ей язык, заставляя упиваться собственной смелостью.
Костас подошел к каменному выступу, служившему столом, и бросил на него металлический тубус. Звук удара металла о камень прозвучал резко, разорвав тишину.
Алейна перевела взгляд на предмет.
– Что это? – насторожилась она. – Очередная весточка из твоего логова?
– Сокол из штаба полковника Вариса, – ответил Демас, доставая из пенала узкую полоску плотного пергамента, скрепленную красным сургучом с печатью верховного командования Греции.
Он сломал печать и развернул послание. Алейна внимательно следила за его лицом. В тусклом свете угасающего дня черты Костаса казались высеченными из гранита. Его взгляд скользил по ровным строкам военного приказа, и по мере чтения его брови сдвигались все сильнее, а в уголках рта залегла глубокая, горькая складка.
– Ну? Что там пишут твои генералы? – не выдержала принцесса, сделав шаг ближе к нему. – Приказ повесить меня? Или они уже назначили цену за мою голову?
Костас медленно свернул пергамент в тугую трубку, но не убрал его.
– Они знают, что в секторе была ты, – произнес он ровным, пугающе спокойным голосом, глядя прямо перед собой в стену. – Твоя карета найдена. Слухи дошли до армянских князей. Штаб бурлит. Варис отдал прямой приказ: всем разведотрядам прекратить прочесывание границы. Дело особой важности поручено лично мне.
Алейна замерла. Внутри неприятно кольнуло холодом, но она не подала виду, упрямо вздернув подбородок:
– Тебе?
– Мне, – Костас медленно повернул к ней голову. Его темно-синие глаза горели темным, опасным пламенем. – Лучшему солдату армии короля поручено лично возглавить охоту на беглую восточную принцессу. Найти ее следы в ущелье, взять живой и доставить в ставку верховного командования в кандалах.
Слова повисли в воздухе тяжелым свинцом.
Алейна почувствовала, как пересохло в горле, но природное упрямство и гордость не позволили ей отступить. Напротив, она сделала еще один шаг к нему, сокращая расстояние между ними до минимума. Теперь она стояла почти вплотную к его мощной фигуре, запрокинув голову, чтобы смотреть ему прямо в глаза.
– Какая ирония, правда, командир? – ядовито усмехнулась она, нарочно играя на его натянутых до предела нервах. – Тебе даже не нужно никуда идти. Твоя добыча стоит прямо перед тобой. В твоей одежде, под твоей крышей. Твой король щедро наградит своего верного пса, если ты приведешь меня на веревке! Чего же ты ждешь?
Костас молчал, нависая над ней всей своей массой. Его широкая грудь тяжело вздымалась, обтянутая плотным сукном кителя.
– Свяжи мне руки, – продолжала провоцировать Алейна, и голос ее звенел от накопившегося отчаяния и скрытого вызова. – Надень на меня железо! Ты ведь солдат, Демас! Ты присягал королю Греции, ты веками воюешь против моего народа! Почему ты стоишь? Боишься, что не сможешь удержать хрупкую восточную девчонку?!
– Замолчи, – процедил Костас сквозь зубы. Его кулаки сжались с такой силой, что кожа перчаток натянулась до белизны швов.
– Нет, не замолчу! – крикнула она ему в лицо, подаваясь вперед. Ее шоколадные волосы колыхнулись, овеяв его терпким запахом чистоты и горной свежести. – Ты боишься посмотреть правде в глаза! Ты держишь меня здесь, кормишь баснями про наемников, но в конце концов ты просто солдат врага! Ты отдашь меня им! Ты бросишь меня в их руки, потому что для тебя долг и приказ — это всё, что у тебя есть! У тебя нет чести, Костас! Ты просто оружие, которое выполняет то, что велят!
Это было последней каплей.
Терпение Дикого, сдерживаемое железной дисциплиной, лопнуло.
С глухим, звериным рычанием Костас шагнул вперед, схватил ее за плечи и с силой впечатал спиной в холодную гранитную стену башни.
Алейна охнула от неожиданности, когда воздух выбило из ее легких. Стена за ее спиной была твердой как лед, а впереди, отрезая всякий путь к отступлению, возвышалась живая скала. Костас уперся ладонями в камень по обе стороны от ее головы, нависая над ней так низко, что их лица разделяли считанные сантиметры.
Его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало ее губы. В глазах грека бушевала настоящая буря — смесь первобытной ярости, затравленности и такой сокрушительной, подавляющей силы, что у Алейны наконец замерло сердце.
– Ты думаешь, это игра?! – прорычал он низким, вибрирующим голосом, от которого дрожали сами камни. – Ты думаешь, я держу тебя здесь ради забавы, маленькая глупая ханская сука?!
Она тяжело дышала, глядя в его перекошенное гневом лицо. Впервые за этот вечер дерзость застряла у нее в горле, но ее темные глаза не опустились. Они горели ответным, несгибаемым пламенем.
– Ты ничего не знаешь о моем долге, – продолжал Костас, и в его голосе зазвучала страшная, оголенная правда, вырывавшаяся наружу против его воли. – Ты не знаешь, что сделают с тобой генералы, если я выполню этот чертов приказ! Ты для них не человек. Ты разменная монета. Они привяжут тебя к столбу на площади союзного лагеря, чтобы сломить дух твоих соотечественников. Армянские ополченцы, потерявшие сыновей, будут плевать тебе в лицо, а штабные ублюдки Вариса будут решать, кому первому войти в твою палатку, чтобы унизить твоего отца!
С каждым его словом зрачки Алейны расширялись. Картинка, нарисованная его безжалостным голосом, ударила под дых с чудовищной силой.
– Ты хочешь, чтобы я выполнил приказ?! – Костас приблизился к ее лицу еще ближе, так что его лоб почти коснулся ее лба. – Ты хочешь, чтобы я отдал тебя им на растерзание?!
– Нет... – сорвалось с ее губ едва слышным, испуганным шепотом.
Ее напускная бравада рассыпалась в прах. Перед ней стоял не просто командир вражеской армии. Перед ней стоял мужчина, раздираемый на части невыносимым, чудовищным выбором.
Она видела, как ходят желваки на его острых скулах, видела старый бледный шрам, пересекавший его щеку, видела глубокую, пульсирующую боль в глубине этих темных, синих, как штормовое море, глаз.
Костас тяжело дышал, глядя на ее припухшие, дрожащие губы, на бледную шею, на пряди шоколадных волос, разметавшиеся по его серым солдатским рукавам.
Он оказался между двух огней.
Вся его прошлая жизнь — двадцать семь лет безупречной службы, звание лучшего клинка Греции, уважение короля, кровь соратников, пролитая на этих проклятых камнях, законы чести и воинской присяги — всё это требовало от него одного. Взять эту девчонку за шею, связать ее тонкие запястья сыромятным ремнем и бросить к ногам командующего фронтом. Это была его обязанность. Его прямая священная обязанность перед страной.
А с другой стороны стояла она.
Гордая, невозможная, дерзкая восточная принцесса, которая смотрела на него снизу вверх своими огромными глазами цвета горького меда, не склоняя головы даже перед лицом смерти. Та самая девчонка, чье дыхание согревало его грудь прошлой ночью, чье присутствие выжигало в его огрубевшей, зачерствевшей душе что-то новое, опасное и темное.
Защитить ее — означало стать предателем. Разорвать присягу, перечеркнуть свое имя, стать изгоем, на которого объявят охоту обе враждующие империи.
Тишина в сторожевой башне звенела, натянутая, как струна перед обрывом. Слышно было лишь завывание ветра в щелях да стук их сердец, бившихся в унисон — яростно, часто, на пределе возможностей.
Костас медленно опустил взгляд на пергаментный свиток, который все еще сжимал в левой руке. Приказ верховного командования. Воля его генералов.
Внезапно его лицо разгладилось. Ярость отступила, оставив после себя ледяную, абсолютную, пугающую пустоту. Тот самый холод, который охватывал его перед решающей атакой, когда пути назад уже не существовало.
Не отрывая взгляда от глаз Алейны, Костас поднес пергамент к тлеющей головешке в очаге, оставшейся от прежних путников. Сухая бумага моментально занялась ярким, жадным пламенем.
Огонь осветил их лица трепещущим багровым светом.
Алейна затаила дыхание, не веря собственным глазам.
Костас держал горящий приказ своего короля в руке до тех пор, пока пламя не коснулось его кожаной перчатки. Лишь тогда он разжал пальцы, позволяя черному пеплу упасть на каменный пол и рассыпаться в пыль под их ногами.
– Что ты сделал?.. – прошептала принцесса, и голос ее дрогнул от благоговейного ужаса.
Костас медленно поднял правую руку. Его пальцы — грубые, мозолистые, пахнущие железом и гарью — коснулись ее очищенной, нежной щеки. Он провел тыльной стороной ладони по ее скуле, бережно, почти невесомо, словно прикасался к величайшей святыне.
– Я сделал свой выбор, – произнес он, и в его низком басе звучала тяжелая, несокрушимая решимость человека, который только что сжег за собой весь мир. – Ни один генерал не получит тебя. Ни один армянский князь не прикоснется к твоим волосам. И ни один солдат из моего лагеря не увидит твоего страха.
Алейна почувствовала, как по ее телу пробежала дрожь, но на этот раз не от холода. Тепло его руки на ее лице обжигало. Она смотрела в его темно-синие глаза и видела в них приговор — окончательный и бесповоротный.
– Ты предал их, – тихо сказала она. – Из-за меня.
Костас криво усмехнулся — той самой дикой, хищной полуулыбкой, за которую его боялись враги и боготворили подчиненные. Его большой палец на миг задержался на ее нижней губе, очертив ее мягкий контур.
– Я никому не присягал в верности отдавать беззащитных женщин гиенам, принцесса, – ответил он, не убирая руки. – С этого момента я вне закона для своей армии. А ты — мишень для наемников своей империи. Мы оба мертвецы для наших королей.
– И что теперь? – спросила Алейна, и впервые в ее голосе не было ни капли дерзости. Только чистая, пьянящая покорность судьбе, связавшей их невидимой цепью.
Костас опустил руку и сделал шаг назад, разрывая их удушающую близость, но его взгляд остался прикован к ней.
– Теперь мы перейдем этот перевал, – жестко и спокойно произнес Дикий, поворачиваясь к запертой дубовой двери, за которой ревела ледяная метель. – И если кто-то попытается встать между мной и твоей жизнью — будь то грек, армянин или твои восточные родичи... я перережу им глотки до единого. А теперь ложись спать, Алейна. Завтра нам придется воевать против всего мира.
Он впервые назвал ее по имени.
Это имя прозвучало на его губах тяжело и непривычно, словно стальной клинок, впервые опущенный в ножны.
Алейна стояла у холодной каменной стены, глядя на его широкую, непоколебимую спину. Ее сердце колотилось в груди с новой, неизвестной доселе силой. Она потеряла все: дом, шелка, покой и прежнюю жизнь. Но глядя на человека, который только что сжег мосты в свой собственный ад ради ее спасения, принцесса Востока поняла, что в этом безумном, охваченном войной мире она больше никогда не будет одна.