← Назад к обзору

Встреча

Золото и пепел безумного короля

Экран не просто светился — он пульсировал, словно живое сердце, перекачивающее вместо крови расплавленное золото. Картинка обрела четкость, и зрители в зале невольно зажмурились от яркости красок. Это не был серый, выцветший мир Гнева. Здесь всё было вызывающе, кричаще живым.

Столица Лугуники. Город, который Эмилия, Юлиус и остальные знали как символ надежды и величия, сейчас превратился в погребальный костер. Огромные языки пламени, выше самых высоких шпилей, лизали небо, окрашивая облака в цвет запекшейся крови.

– Это... это не может быть правдой, – прошептал Отто, его голос сорвался на высокой ноте. – Лугуника... весь город...

– Смотрите внимательнее, торговец, – раздался глухой голос Субару-Алкагеста из-под плаща. – Это не просто пожар. Это шедевр. Самый длинный путь к признанию в любви, который когда-либо знал этот жалкий мир.

На экране камера медленно опустилась ниже, к ступеням королевского дворца. Посреди хаоса, среди криков и грохота рушащихся зданий, стоял Нацуки Субару. На нем не было ни доспехов, ни мантии мага. Обычная куртка, уже порядком обгоревшая, и штаны, покрытые копотью. Но его поза... он стоял так, словно весь этот огонь был его личной гвардией.

– Посмотрите на его лицо, – Юлиус сжал кулаки так, что костяшки побелели. – Он не просто смотрит. Он наслаждается.

И действительно, экранный Субару улыбался. Это была не та теплая улыбка, которую знала Эмилия, и не безумный оскал Гнева. Это была улыбка человека, который выполнил невыполнимую задачу и теперь ждал своей награды. В его руках был зажат окровавленный кинжал, а у ног лежало тело...

– Вильгельм-сан?! – вскрикнул Гарфиэль, вскакивая с места. – Этот ублюдок... он убил старика Виля?!

– Не только его, – подал голос Субару-Гнев, звеня цепями. Он смотрел на экран с какой-то странной смесью зависти и отвращения. – Гордость — самый трудолюбивый из нас. Он умирал десятки тысяч раз, чтобы этот момент стал идеальным. Он вырезал каждого рыцаря, каждого архиепископа, каждого, кто мог встать на его пути. А вы, каноничные куклы, даже не подозревали, что ваш «друг» способен на такую усидчивость.

На экране Субару-Гордость поднял взгляд. Перед ним, среди дыма, появилась фигура. Эмилия. Но не та, что сидела сейчас в зале, а экранная — в ее глазах застыл неописуемый ужас и непонимание.

– Субару... зачем? – ее голос на экране дрожал, перекрываемый ревом пламени. – Почему ты это сделал?

Экранный Субару сделал шаг навстречу, его глаза сияли фанатичным блеском.

– Ради тебя, Эмилия, – произнес он, и этот голос, спокойный и нежный на фоне гибнущего города, заставил каноничную Эмилию содрогнуться. – Я убил Петельгейзе. Я уничтожил Культ Ведьмы. Я сжег этот гнилой город, который не хотел признавать тебя своей королевой. Теперь... теперь у них нет выбора. Ты спасешь тех, кто остался. Ты станешь их единственным светом. Я сотворил для тебя трон из пепла их гордыни.

– Ты... ты чудовище! – крикнула экранная Эмилия, вскидывая руки для заклинания.

– Да, – легко согласился он, раскинув руки в стороны. – Я — Архиепископ Греха, олицетворяющий Гордость, Нацуки Субару! Тот, кто сжег мир, чтобы ты могла сиять. Убей меня, Эмилия. Стань героем, в котором они нуждаются. Это мой последний подарок тебе.

В зале повисла такая тяжелая тишина, что казалось, будто сам воздух стал свинцовым. Каноничный Субару сидел, вжавшись в кресло, его трясло. Каждое слово его экранного двойника вонзалось в него, как раскаленная игла.

– Я бы никогда... – его шепот был едва слышен. – Я люблю её... я хочу защитить её...

– Именно поэтому ты это и сделал, – Субару-Лень повернул голову к оригиналу, его взгляд был полон бесконечной усталости. – Гордость — это просто твоя любовь, возведенная в абсолют и избавленная от морали. Ты ведь тоже хотел, чтобы она победила на выборах, верно? Ты тоже ненавидел тех, кто над ней смеялся? Он просто довел твое желание до логического завершения. Он не трус, как я. Он не безумец, как Гнев. Он — стратег.

– Это не любовь! – Рем вскочила, ее лицо было залито слезами, а в руках материализовался утренний утренний кистень. – Это... это осквернение всего, во что верит Субару-кун! Он никогда не причинит боли невинным ради Эмилии-самы!

– О, милая Рем, – прохрипел Алкагест, и его капюшон качнулся. – В той реальности он убил и тебя. Ты ведь помнишь, как это было? Твоя шея в его руках... твои последние слова... «Почему?». Он стер тебя из истории, потому что ты мешала его великому плану.

Рем пошатнулась, словно от физического удара. Она прижала руки к горлу, судорожно хватая ртом воздух. Рам мгновенно оказалась рядом, обнимая сестру и бросая на Субару-Алкагеста взгляд, полный такой ненависти, что, казалось, она могла бы испепелить бога.

– Заткнись, мразь в тряпках, – процедила Рам. – Твои слова не имеют силы в этом зале.

– Мои слова — это память, – холодно ответил Алкагест. – А память — это самая страшная пытка.

На экране сцена сменилась. Огонь продолжал бушевать, но теперь Субару-Гордость лежал на земле, пронзенный ледяными шипами. Он умирал, но на его лице все еще играла та самая торжествующая улыбка. Эмилия стояла над ним, плача, не в силах осознать масштаб трагедии.

– Ты... ты ведь был моим другом... – всхлипывала она на экране.

– Я... твой... самый верный... рыцарь... – прохрипел он, и его глаза начали тускнеть. – Помни об этом... когда наденешь... корону...

Экран медленно начал гаснуть, оставляя зрителей в полумраке театра.

– Это был первый раз, когда я почувствовал вкус истинного триумфа, – раздался голос из пустого кресла напротив Юлиуса.

Все обернулись. В кресле, которое мгновение назад было пустым, теперь сидел он. Субару-Гордость. Он выглядел почти так же, как оригинал, но его осанка, манера держать голову и холодный, расчетливый взгляд выдавали в нем человека, который прошел через ад и вернулся оттуда хозяином.

Юлиус медленно встал.

– Ты... ты смеешь являться сюда после того, что мы увидели? Ты уничтожил всё, что он пытался построить. Ты растоптал честь рыцарства и имя Нацуки Субару.

Гордость лишь слегка приподнял бровь.

– Честь? Юлиус, в моем мире я убил тебя в первую очередь. Ты был слишком... правильным. Слишком мешал моему идеальному сценарию. И знаешь, что было самым приятным? Видеть, как твоя вера в справедливость рушится, когда ты понимаешь, что проигрываешь обычному человеку без способностей.

– Ты не человек, – Беатрис, до этого хранившая молчание, вышла вперед. Ее маленькие кулачки были сжаты, а в глазах-бабочках светилось древнее горе. – Ты — пустая оболочка, я полагаю. В тебе нет души, только эго, раздутое до размеров мира. Мой Субару... он не такой. Он плачет, когда ему больно. Он зовет на помощь, когда слаб. Он... он настоящий.

Гордость усмехнулся и посмотрел на каноничного Субару, который всё еще сидел, закрыв лицо руками.

– Настоящий? Беатрис, посмотри на него. Он разбит. Он напуган. Он боится нас, потому что знает — мы часть его. Мы — те двери, которые он еще не открыл. Но обстоятельства... о, обстоятельства — великая вещь. Дай ему еще пару десятков смертей в одиночестве, без твоей поддержки, без улыбки Рем, без доверия Эмилии — и он постучится в мою дверь. Или в дверь Гнева. Или просто сбежит, как этот слюнтяй Лень.

– Я не сбежал! – выкрикнул Субару-Лень, прижимая портрет к груди. – Я спас то, что было мне дорого! Я выбрал жизнь!

– Ты выбрал забвение, – отрезал Гордость. – Ты предпочел гнить в глуши, зная, что все, кого ты клялся защищать, были разорваны на куски. Твое «счастье» пахнет трупами твоих друзей.

– Хватит! – Эмилия закричала, и иней начал покрывать стены театра. – Перестаньте мучить его! Субару, посмотри на меня!

Она подбежала к каноничному Субару и силой заставила его отнять руки от лица. Его глаза были полны ужаса и самоотвращения.

– Эмилия... я... я видел это, – прошептал он. – Когда я смотрел на него... на Гордость... я чувствовал то же самое. Ту же решимость. Ту же готовность пойти на всё. Это... это действительно я. Если бы я не встретил тебя тогда в переулке... или если бы я сдался в особняке...

– Но ты не сдался! – Эмилия обхватила его лицо ладонями. – Ты здесь. Ты спас нас. Тот человек на экране — это не ты. Это кошмар, который никогда не сбудется.

– Кошмар, который уже случился, – прошелестел голос Ехидны сверху. Одна из исполинских фигур Ведьм наклонилась чуть ниже, и её тень накрыла зал. – Вы думаете, что это просто картинки? Нет, мои дорогие гости. Это ветви одного дерева. И каждая из них так же реальна, как и та, на которой вы стоите.

– Почему ты это делаешь? – Юлиус посмотрел вверх, в пустоту, где скрывались Ведьмы. – Зачем показывать нам эти ужасы?

– Чтобы вы поняли ценность вашего «героя», – ответила Ведьма Жадности с едва уловимой усмешкой. – И чтобы он сам понял, на каком краю он балансирует. Ведь следующая история... о, она вам понравится еще меньше.

Экран снова начал менять цвет. На этот раз он стал не огненным и не серым. Он стал черным, как бездна, из которой нет возврата.

– Алкагест, – произнес Субару-Гнев, и в его голосе впервые прозвучал настоящий страх. – Сейчас покажут его?

Субару в плаще, который до этого сидел неподвижно, медленно поднял руку. Его пальцы, бледные и тонкие, казались костями, обтянутыми кожей.

– Моя история — это не огонь и не бегство, – произнес он, и от его голоса по залу пронесся ледяной сквозняк. – Моя история — это когда ничего не осталось. Когда даже смерть перестала быть выходом. Когда мир превратился в библиотеку мертвых душ.

– Это Арка 6... – прошептал каноничный Субару, чувствуя, как внутри него шевелится нечто темное, чего он еще не осознал. – Но мы еще не были там...

– Вы — нет, – ответил Алкагест. – А я прожил там вечность. Смотрите, как выглядит человек, который потерял не только мир, но и самого себя.

На экране появилось изображение башни среди песчаных дюн. Башня Плеяд. Но она выглядела иначе — разрушенная, окутанная черным туманом, который, казалось, пожирал сам свет.

– Субару-кун... – Рем прижалась к Рам, чувствуя, как от экрана исходит аура такой чистой, дистиллированной скорби, что сердце начинало болеть.

– Это путь Греха Смерти, – прокомментировал Гордость, откинувшись на спинку кресла. – Единственный из нас, кто пошел дальше всех. Даже я боюсь того, что он сотворил.

На экране показался коридор башни, уставленный бесконечными рядами полок. На полках лежали книги. «Книги мертвых».

Камера приблизилась к одной из них. На обложке было написано имя: «Нацуки Субару».

Экранный Субару стоял перед этой полкой. Он выглядел как живой мертвец. Его глаза были абсолютно пустыми, лишенными не только эмоций, но и самой жизни. Он медленно протянул руку и взял книгу.

– Если я не могу найти себя в живых, – произнес он на экране, и его голос эхом отозвался в зале театра, – я найду себя среди мертвых. Снова, и снова, и снова. Пока от Нацуки Субару не останется ничего, кроме этого текста.

– Он... он читает собственные посмертные записи? – Отто позеленел, его едва не вырвало. – Чтобы... чтобы что?

– Чтобы стать совершенным, – ответил Алкагест в зале. – Чтобы не совершать ошибок. Чтобы знать каждое движение врага. Я прочитал тысячи своих смертей. Я знаю вкус каждой своей крови. Я знаю звук каждого своего последнего вздоха. Я стер свою личность, чтобы стать идеальным инструментом победы.

– Но какой ценой? – Эмилия смотрела на экран, где Субару-Алкагест перелистывал страницу, и его лицо не дрогнуло, когда он читал о том, как его разорвали на части. – Ты ведь... ты ведь больше не чувствуешь ничего? Ни любви, ни радости?

– Любовь — это переменная, которая мешает расчетам, – холодно ответил Алкагест. – Радость — это шум. Я оставил их в первой тысяче книг. Теперь я — это сумма всех моих неудач, превращенная в абсолютный успех.

– Ты не успех, – Юлиус сделал шаг к нему, его голос дрожал от негодования. – Ты — кладбище. Ты — самое страшное, что может случиться с человеком. Ты отказался от права быть живым ради того, чтобы просто не проигрывать.

– Проигрыш — это смерть тех, кого я должен защитить, – Алкагест впервые повернул голову к рыцарю. Из-под капюшона блеснул взгляд, лишенный человечности. – Разве не этому ты учил его, Юлиус? Быть эффективным? Быть достойным? Я стал самым достойным из всех. Я спас Эмилию. Я победил всех врагов. Но для этого мне пришлось убить Нацуки Субару внутри себя.

Каноничный Субару вскочил, его дыхание было тяжелым и прерывистым.

– Хватит! Прекратите это! Я не хочу этого видеть! Я не хочу быть вами!

– У тебя нет выбора, – раздался хором голос всех четырех IF-Субару.

В этот момент экран вспыхнул черным пламенем, и на нем начали быстро сменяться кадры: падение с обрыва, горящая столица, бегство через заснеженные поля, бесконечные ряды книг в башне. Все эти образы сливались в один безумный калейдоскоп, отражаясь в глазах каноничного Субару.

Ведьмы сверху зашлись в беззвучном смехе. Театр Отчаяния только начинал свое представление.

– Ты думал, что Святилище было концом твоих испытаний? – прошептала Ехидна, и её голос заполнил всё пространство зала. – Нет, Нацуки Субару. Это было лишь вступление. Теперь ты увидишь правду. Ты увидишь, как легко сломать то, что ты так долго строил.

– Мы — это ты, – прошептал Гордость.

– Мы — это твоя истина, – добавил Гнев.

– Мы — твоя цена, – закончил Лень.

Алкагест промолчал, но его присутствие давило сильнее любых слов.

Эмилия крепко прижала Субару к себе, пытаясь закрыть его от этих голосов, от этого экрана, от этой ужасающей реальности. Рем и Рам встали по обе стороны от них, Гарфиэль и Отто загородили их спереди, а Беатрис и Юлиус приготовились к защите.

Но против теней собственного будущего мечи и магия были бессильны.

– Смотрите, – произнес Гордость, указывая на экран, где начала формироваться новая сцена. – Сейчас вы увидите то, что произойдет, если Нацуки Субару решит, что он может спасти всех, не жертвуя ничем. Самая сладкая ложь из всех.

Экран засиял мягким, обманчиво теплым светом, и на нем появилось изображение особняка Розваля. Но всё в нем было слишком идеальным. Слишком правильным.

– Это... – Субару замер, его сердце пропустило удар. – Этого не может быть.

– Это реальность, где ты получил всё, чего хотел, – прошептал Лень с горькой усмешкой. – И именно поэтому она — самая страшная из всех.

Глава в Театре Отчаяния продолжалась, и каждый новый кадр на экране выжигал на душах зрителей клеймо осознания: их герой — это не только свет, но и бездонная, всепожирающая тьма, которая только и ждет момента, чтобы занять его место.