Вторая жизнь
Иней на обнажённой коже
В огромном банкетном зале воцарилась тишина настолько плотная, что стало слышно, как за высокими стрельчатыми окнами бьется в стекло северный буран.
Эстелла медленно, без единого лишнего движения, закатала свободные рукава холщовой рубашки до самых плеч.
Тонкие, пугающе хрупкие детские руки предстали перед взорами высшей знати империи. Но ужасала не их болезненная хулизна, при которой сквозь полупрозрачную кожу отчетливо проступали синеватые жилы и тонкие кости. Ужасали следы.
Вся кожа девочки была покрыта мозаикой насилия: багрово-черные гематомы от жестоких щипков там, где их обычно скрывала одежда, полосы от прутьев, въевшиеся в запястья следы от веревок и застарелые, шелушащиеся пятна обморожений. На сгибе локтя виднелся воспаленный след от ожога раскаленной кочергой — ровный, методичный, оставленный намеренно.
Шепотки дворян мгновенно захлебнулись. Светские дамы в шелках и мехах невольно прижали пальцы к губам, скрывая вскрики отвращения и ужаса. Мужчины помрачнели.
Это не было последствием детской шалости. Это были следы методичных, многолетних пыток. Пыток законной дочери великого герцога, совершенных прямо под носом у сильнейшего человека Севера.
– О боги… – прошептал кто-то за дальним столом.
– Как такое возможно в замке Грейс?..
Марта на полу побелела так, словно из нее выкачали всю кровь до последней капли. Ее водянистые глаза расширились до предела, глядя на открывшиеся увечья, которые она с такой тщательностью прятала годами, будучи уверенной, что этот нежеланный ребенок никогда не посмеет переступить порог заброшенного крыла.
– Это… это не я! – в истерике взвизгнула экономка, скребя ногтями гладкий паркет. – Она сама! Она терзала себя, чтобы оклеветать меня! Она сумасшедшая! Ваша Светлость, она одержима дьяволом!
– Замолчи, – прозвучал голос.
Он не был громким. Но от этого единственного слова температура в зале рухнула столь стремительно, что бокалы с вином на столах покрылись тонкой коркой льда, а пламя в тысячах свечей пригнулось, окрасившись в мертвенно-голубой оттенок.
Максимиан Грейс сделал шаг вперед.
Воздух вокруг герцога задрожал, сгущаясь в плотную, осязаемую стену ледяной ауры высшего рыцаря. Это было не просто возмущение магии — это было смертоносное давление абсолютного хищника, перед которым человеческое тело инстинктивно желало упасть ниц и притвориться мертвым.
Марту вжало в пол невидимой тяжестью. Женщина задыхалась, из ее горла вырывался лишь сиплый, мокрый хрип, а изо рта пошла тонкая струйка кровавой пены.
Герцог не смотрел на служанку. Его малиновые глаза — точная, взрослая копия глаз Эстеллы — были прикованы к изувеченным рукам маленькой девочки.
Он помнил этот день шесть лет назад. Запах крови в покоях герцогини. Обледеневшие простыни. Застывшее, прекрасное лицо Элеонор, чье дыхание прервалось в тот самый миг, когда повитухи вынесли ему кричащий сверток. Максимиан не смог взглянуть на ребенка. В его истерзанном болью разуме засело одно: «Она забрала мою жену». Он отдал приказ: убрать с глаз. Обеспечить всем необходимым, но никогда не напоминать ему о ее существовании.
Он думал, что проявляет холодное милосердие, сохранив ей титул и кров. Он погрузился в войну, в управление землями, в бесконечный траур, закрывая глаза на сухие, короткие отчеты управляющих: *«Леди Эстелла здорова. Леди Эстелла обеспечена лучшим уходом»*.
И вот перед ним стояла цена его слепоты.
Живой скелет с глазами его погибшей жены и его собственной кровью в жилах.
– Кто, – медленно, словно выдавливая слова сквозь замерзающее горло, произнес Максимиан, – посмел поднять руку на кровь Грейс?
– Ваша Светлость… господин… пощадите… – Марта забилась в судорогах под весом его ауры.
Эстелла не шелохнулась. Она даже не вздрогнула от убийственного намерения, исходящего от отца. В прошлой жизни она бы упала на колени от ужаса перед этой силой. Но сейчас, пройдя через холод плахи и тьму небытия, Эстелла знала: эта аура не способна причинить ей вреда. Лед не ранит того, кто сам соткан из вечной мерзлоты.
– Марта говорила мне, что это плата, – спокойно, кристально ясным тоном произнесла Эстелла, глядя прямо в глаза отцу. – Она говорила, что каждый синяк — это капля искупления за кровь моей матери. Она говорила, что Ваша Светлость лично отдал приказ наказывать меня за каждый вздох, напоминающий о трагедии.
– Что?! – вырвалось у двенадцатилетнего Роберта.
Второй сын герцога вскочил со своего места. Его янтарные глаза пылали нескрытым гневом и смятением, а белые волосы с ледяным отливом взметнулись от непроизвольного выплеска силы. Он сжал кулаки так, что побелели костяшки. Всю свою жизнь мальчик рос в убеждении, что его младшая сестра — замкнутая, высокомерная затворница, которая ненавидит семью и прячется в своих покоях. Ему так говорили. Вениаму так говорили.
Шестнадцатилетний Вениам, наследник рода, не поднялся со стула, но его лицо превратилось в застывшую алебастровую маску. Его тонкие, аристократические пальцы так сильно впились в край темного дубового стола, что лакированное дерево с сухим треском пошло паутиной трещин. Маг льда внутри него почувствовал кое-что еще: невероятную, древнюю чистоту магии, дремлющей в этом истощенном тельце.
– Я… никогда… не отдавал… подобного приказа, – произнес Максимиан. Каждый слог падал, как удар погребального колокола.
– Я знаю, Ваша Светлость, – легко склонила голову Эстелла. – Теперь знаю. Слуги поместья Грейс решили, что брошенное дитя можно безнаказанно обратить в домашний скот. Если род отрекся от своего семени, зачем проявлять к нему уважение?
Она не повышала голоса. В ее интонациях не было ни слезинки, ни жалобы, ни мольбы о защите. Это был холодный, беспощадный обвинительный приговор, вынесенный шестилетним ребенком всему собранию дворян.
– Какая нелепая, чудовищная трагедия, – вдруг раздался звонкий, певучий голос.
Внимание зала переключилось на столик королевской делегации. Двенадцатилетний кронпринц Гелиос Соллярис медленно отставил золотой кубок. Его желтые глаза, напоминающие глаза хищной птицы, лучились живым, почти восторженным любопытством. Золотые волосы принца мерцали в свете канделябров.
– Герцог Грейс, опора нашей северной границы, – продолжил наследник престола, и в его юношеском голосе уже сквозила будущая императорская власть, – я и представить не мог, что в сердце вашей цитадели творятся подобные бесчинства. Признаться, я восхищен. Леди Эстелла обладает не только поразительной стойкостью, но и безупречными манерами. Даже в таком… прискорбном положении она приветствовала императорский род по всем правилам этикета Первой Эпохи.
Слова принца стали пощечиной для каждого присутствующего слуги и дворянина. Он не просто обратил внимание на позор герцогства — он публично признал благородство и достоинство девочки, низведя ее мучителей до уровня грязи под ногами.
Рядом с принцем кормилица покрепче прижала к груди спящую годовалую Анджелину, словно боясь, что морозный воздух зала коснется златовласой принцессы.
Эстелла едва заметно скользнула взглядом по ребенку. «Анджелина… В той жизни я любила тебя как сестру. Я защищала тебя. А потом меня обвинили в том, что я подсыпала тебе яд черного вереска».
Взгляд девочки сместился дальше.
Там, в тени колонн, стояла семилетняя Алейда Скарлет. Дочь герцога Скарлета в роскошном алом платье с кружевами смотрела на Эстеллу своими ядовито-голубыми глазами. В ее взгляде не было сочувствия — лишь неприкрытое раздражение от того, что внимание принца Гелиоса переключилось на эту нищую оборванку.
А чуть позади стояла шестилетняя Иллиана. Будущая «святая». Светло-пшеничные волосы девочки мягко обрамляли бледное, ангельское личико. Ее серебряные веки были благочестиво опущены, руки сложены в молитвенном жесте. Но Эстелла, обладавшая теперь зрением души, прошедшей сквозь грань бытия, видела: под тонкой кожей этой «святой» уже сейчас, в шесть лет, пульсировали мерзкие, липкие жгуты паразитической тьмы. Иллиана держала глаза закрытыми не из скромности — она прятала серебряную бездну, пожирающую чужие жизни.
И, наконец, Адриан.
Восьмилетний Адриан Каслан стоял подле отца, скрестив руки на груди. Его черные волосы аккуратно спадали на высокий лоб, а глубокие фиолетовые глаза внимательно, безжалостно изучали Эстеллу. В них не было насмешки, как у Алейды, и не было притворного благочестия, как у Иллианы. Это был взгляд оценщика. Оружия, встретившего другое оружие.
Его сестра-близнец, Эмилия, уже дергала брата за рукав, ее глаза цвета аметиста горели яростным пламенем:
– Адриан, ты видел? Как эта ведьма смела так обращаться с девочкой?! Да я бы ее на костре сожгла!
– Тише, Эмилия, – холодно бросил мальчик, не сводя взгляда с босых ног Эстеллы, стоявших на заиндевевшем мраморе. – Смотри внимательнее. Она даже не дрожит от холода. Она не чувствует боли. Или… привыкла ее не замечать.
Эти слова Адриана были тихими, но они полоснули по сердцу герцога Грейса сильнее любого меча.
– Стража, – глухо произнес Максимиан.
Двое рыцарей в тяжелых латах с гербами ледяного клинка мгновенно возникли по обе стороны от ползающей на коленях Марты.
– Взять ее. Изолировать в глубоких казематах, – голос герцога был подобен треску ломающихся айсбергов. – Допросить с пристрастием. Выяснить имена всех слуг, стражников и управляющих, кто входил в западное крыло за последние шесть лет. Всех, кто подписывал отчеты. Всех, кто брал деньги из казны на содержание леди Эстеллы.
– Ваша Светлость! Пощадите! Я служила вам! Я делала это ради памяти госпожи Элеонор! – истошно завыла женщина, когда тяжелые латные рукавицы вздернули ее на ноги.
– Ты осквернила память моей жены, произнеся ее имя своим грязным ртом, – Максимиан даже не обернулся. – Если хоть один волос упал с головы моей дочери по вине других… ни один из них не увидит рассвета. Увести.
Крики экономки эхом разносились по коридорам, пока дубовые двери зала не захлопнулись за стражей, отрезая ее мольбы.
Снова воцарилась тишина. Но теперь она была другой — напряженной, виноватой, тяжелой.
Максимиан Грейс медленно расстегнул тяжелую серебряную фибулу на своем плече. Роскошный, подбитый мехом полярного волка черный плащ соскользнул с его широких плеч.
Герцог подошел к Эстелле. Каждый его шаг отдавался глухим стуком сапог по камню. Мужчина, внушавший ужас армиям соседних государств, опустился на одно колено прямо перед шестилетней девочкой, чья макушка едва доставала ему до груди.
Он осторожно, словно боясь сломать хрупкую фарфоровую статуэтку, набросил тяжелый теплый мех на ее худые плечи.
Плащ пах морозом, терпким кедром и едва уловимым, горьким запахом полыни — личным ароматом отца, который Эстелла так отчаянно пыталась вспомнить в темных казематах перед своей казнью. В прошлой жизни она отдала бы душу за один этот жест. Она бы разрыдалась, уткнулась носом в этот мех и умоляла отца любить ее.
Сейчас она просто стояла. Прямая, неподвижная, чужая.
Ее малиновые глаза встретились с его глазами. В них не было обиды. Не было ярости. И это было страшнее всего. Там царила лишь бесконечная, древняя усталость.
– Почему ты не пришла ко мне раньше? – тихо, так, чтобы слышала только она, спросил Максимиан. В глубине его зрачков плясали тени невыносимого сожаления.
– Ваша Светлость не желал меня видеть, – ответила Эстелла ровным, лишенным интонаций голосом. – Шесть лет назад вы приказали избавить вас от моего присутствия. Разве благородная дочь смеет нарушить приказ главы рода?
Слова девочки вонзились в грудь герцога точнее любого зачарованного клинка. Он сжал челюсти так, что на щеках вздулись желваки.
– Я был слеп, – глухо произнес он. – Но я твой отец, Эстелла.
– Вы — герцог Грейс, – с безупречным поклоном поправила она. – Владыка Севера. А я — лишь урожденная леди этого дома, чья обязанность — не запятнать честь нашей фамилии перед гостями империи.
Максимиан замер. Она не назвала его «отец». Она провела между ними невидимую, несокрушимую стену из вежливости и протокола. Она отказалась от него раньше, чем он успел попросить прощения.
– Брат Вениам, – Эстелла слегка повернула голову к столу, обращаясь к старшему брату.
Шестнадцатилетний наследник вздрогнул, когда холодный взгляд девочки упал на него.
– Брат Роберт, – она удостоила кивком и второго брата. – Прошу прощения за то, что прервала вашу трапезу столь недостойным зрелищем.
Роберт открыл рот, желая что-то сказать, сделать шаг к ней, но слова застряли у него в горле. В ее взгляде не было места для детской привязанности. Она смотрела на них так, словно они были чужаками, встреченными на светском рауте.
Эстелла снова перевела взгляд на герцога:
– Ваша Светлость, могу ли я просить вашего позволения удалиться? Мой вид наносит ущерб достоинству рода Грейс перед Его Высочеством кронпринцем и благородными гостями.
Максимиан медленно поднялся с колен. Он возвышался над ней, словно скала, но чувствовал себя совершенно беспомощным.
– Ты больше не вернешься в западное крыло, – твердо сказал он. – Главные покои восточного крыла, рядом с моими, будут подготовлены для тебя сию же секунду. Личный лекарь семьи осмотрит тебя.
– Как будет угодно Вашей Светлости, – покорно ответила Эстелла, снова приседая в безукоризненном реверансе.
Она повернулась, чтобы уйти. Тяжелый отцовский плащ волочился за ней по полу, скрывая истерзанное тело и босые ноги, но осанка девочки оставалась царственной.
Когда она проходила мимо семьи эрцгерцога Каслана, ее взгляд на долю секунды пересекся со взглядом Адриана.
Мальчик с фиолетовыми глазами не отводил взора. В его взгляде читалось нечто новое — глубокий, почти фатальный интерес. Восемь лет. Сейчас ему было всего восемь. Он еще не стал тем безжалостным палачом, который подпишет ее смертный приговор через двенадцать лет. Но Эстелла не чувствовала к нему ни ненависти, ни жалости. Он был просто фигурой на шахматной доске, которую ей предстояло перевернуть.
Она равнодушно отвела взгляд, словно Адриан Каслан был лишь пустотой.
Мальчик едва заметно нахмурился, его рука на рукояти церемониального меча сжалась сильнее. Никто и никогда не смел смотреть сквозь него так, будто его не существовало.
Двери зала закрылись за маленькой фигуркой, утопающей в черном мехе.
Едва створки захлопнулись, банкетный зал взорвался шепотом. Но один единственный ледяной взгляд герцога Максимиана заставил всех снова замолчать.
– Прием окончен, – бросил герцог, и его голос не сулил пощады никому в этом замке. – Гостям будут предоставлены лучшие покои. Прошу простить хозяев за оказанное неудобство.
Он развернулся и стремительным шагом покинул зал. Вениам и Роберт, обменявшись короткими, мрачными взглядами, не сговариваясь, бросились следом за отцом.
***
Восточное крыло герцогского замка сияло теплым, золотистым светом магических ламп.
Здесь пахло сандалом, дорогим полированным деревом и свежестью. В огромном камине с кованой решеткой весело потрескивали сухие березовые поленья, наполняя просторную комнату мягким, обволакивающим жаром. На огромной кровати с балдахином лежало тончайшее шелковое белье цвета свежего снега.
Служанки, бледные от ужаса и осознания того, что в замке начались массовые аресты, суетились вокруг ванны, наполненной горячей водой с успокаивающими маслами.
Эстелла сидела на мягком бархатном кресле у огня, пока пожилой главный лекарь рода Грейс, мастер Говард, с дрожащими руками накладывал целебные мази на ее предплечья. Старик едва сдерживал слезы ярости и стыда.
– Кости целы, хвала Создателю… но истощение крайней степени. Мышечная ткань атрофирована, энергетические каналы магии забиты холодом из-за переохлаждения, – бормотал лекарь, аккуратно забинтовывая ее руку тонким льном с целебной вытяжкой из трав. – Как они смели… Как эта мерзавка посмела…
– Мастер Говард, – тихо прервала его Эстелла.
Старик замер, подняв на нее полные сострадания глаза:
– Да, моя госпожа?
– Сколько времени займет восстановление моих магических каналов?
Лекарь растерялся. Девочка только что пережила ад, ее тело было покрыто ранами, а она спрашивала о магии с деловитостью закаленного в боях командира.
– При надлежащем питании, зельях и тепле… около трех месяцев, леди Эстелла. Но вам сейчас нужен покой, сон и…
– Мне нужна сила, – спокойно отрезала она. – Завтра утром принесите мне книги по базовой концентрации маны и анатомии духовных зверей.
– Но, госпожа, вам всего шесть лет! Детям благородных домов начинают давать теорию только с восьми…
– Я отстала от своего возраста на шесть лет, мастер Говард, – в ее малиновых глазах мелькнул жесткий, не допускающий возражений огонек. – У меня нет времени ждать.
Старик сглотнул ком в горле и низко склонил голову:
– Будет исполнено, миледи.
В этот момент тяжелая дверь спальни распахнулась без стука.
На пороге стояли Вениам и Роберт.
Старший брат выглядел собранным, но бледность выдавала его крайнее внутреннее напряжение. Его черная мантия мага была слегка расстегнута у ворота. Роберт же, напротив, был взбудоражен. Его янтарные глаза метались по комнате, пока не остановились на забинтованных руках сестры.
– Оставьте нас, – приказал Вениам слугам и лекарю.
Мастер Говард поклонился и поспешно вывел испуганных служанок, плотно прикрыв за собой двери.
В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь треском дров в камине.
Эстелла не пошевелилась. Она продолжала сидеть в кресле, укутанная в просторную мягкую сорочку из тончайшего хлопка, которую ей принесли взамен старой холщовой ветоши. Свет камина очерчивал ее тонкий профиль, придавая светло-голубым волосам теплый оттенок.
Роберт сделал шаг вперед. Его пальцы нервно дергались.
– Эстелла… – начал он, и его голос предательски дрогнул. – Это… это правда? Все то, что ты сказала в зале?
Эстелла медленно перевела взгляд на двенадцатилетнего брата. В прошлой жизни Роберт был тем, кто громче всех кричал о справедливости. Он ненавидел ложь, презирал слабость и боготворил воинскую честь. И именно поэтому, когда Иллиана и Алейда предоставили фальшивые улики ее вины в отравлении Анджелины, Роберт возненавидел сестру сильнее всех. Ведь в его глазах она осквернила саму суть чести Грейс.
– Разве второй молодой господин считает, что я нарисовала эти шрамы для развлечения благородных гостей? – спокойно спросила она.
Роберт отшатнулся, словно от удара.
– Я… я не это имел в виду! – воскликнул он, краснея от стыда и досады. – Я хотел сказать… почему ты молчала все эти годы?! Замок огромный, но неужели ты не могла сбежать раньше? Неужели не могла прийти ко мне? К Вениаму?! Мы твои братья!
Эстелла посмотрела на него долгим, немигающим взглядом. В этом взгляде было столько ледяной иронии, что двенадцатилетний мальчик почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок.
– Прийти к вам? – тихо переспросила она. – Когда мне было три года, брат Роберт, я выбежала в сад. Я сорвала белую розу и хотела подарить ее тебе, потому что ты тренировался на морозе. Помнишь, что ты сделал?
Роберт замер. Его глаза расширились. Воспоминание, похороненное под годами тренировок и забытое за ненадобностью, внезапно всплыло на поверхность. Маленькая, грязная девочка, тянущая к нему цветок с колючками…
– Ты выбил цветок из моих рук своим деревянным мечом, – продолжала Эстелла тем же ровным, пугающе спокойным голосом. – Ты сказал: «Не смей приближаться ко мне, проклятая. Из-за тебя мамы больше нет». А Марта стояла за живой изгородью и улыбалась. Вечером того дня она заперла меня в винном погребе на двое суток, сказав, что господин Роберт приказал наказать меня за наглость.
Лицо Роберта посерело. Он покачнулся, схватившись за спинку ближайшего стула.
– Я… я был ребенком… мне было всего девять… я не знал… – пробормотал он, задыхаясь от нахлынувшего чувства вины. – Я не приказывал запирать тебя! Клянусь, я никогда бы…
– А ты, брат Вениам? – Эстелла повернулась к старшему.
Шестнадцатилетний юноша стоял неподвижно, но его малиновые глаза потемнели до цвета запекшейся крови.
– Когда мне было четыре, я заболела ледяной лихорадкой, – произнесла Эстелла, глядя прямо в душу будущему главе рода. – Моя магия пробудилась бесконтрольно, комната замерзала, я умирала от жара. Я выползла в коридор и увидела тебя. Ты шел с гримуаром в библиотеку. Я позвала тебя. Я плакала и просила о помощи.
Вениам судорожно сжал кулаки внутри широких рукавов мантии. Он помнил. О боги, он помнил этот день.
– Ты остановился, – голос Эстеллы звучал, как звон льдинок. – Ты посмотрел на меня сверху вниз и сказал: «Если ты носишь фамилию Грейс, подчини свой лед сама. Роду не нужны слабаки, неспособные обуздать собственную кровь». И пошел дальше.
Она слегка наклонила голову набок, и прядь светло-голубых волос упала ей на плечо.
– Марта нашла меня через час. Она облила меня ледяной водой из колодца, чтобы «сбить жар», и сказала, что первый молодой господин был совершенно прав: мусор должен выживать сам.
В комнате повисла мертвая тишина. Слышно было лишь тяжелое, рваное дыхание Роберта и глухой треск дерева под пальцами Вениама.
– Скажите мне, мои благородные братья, – губы Эстеллы тронула едва заметная, горькая усмешка. – Куда я должна была бежать? К кому из вас я должна была взывать о милосердии? К отцу, который вычеркнул меня из памяти? К брату, который считал меня чудовищем? Или к брату, для которого моя жизнь была лишь проверкой на прочность породы?
– Хватит… – глухо, со стоном выдавил Роберт, закрывая лицо ладонями. Мальчик дрожал всем телом. Вся его гордость рыцаря, все благородные идеалы, которым его учили наставники, в одно мгновение рассыпались в прах перед этим тихим, беспощадным перечислением фактов.
Вениам медленно подошел к креслу сестры.
Его лицо было напряжено, на виске пульсировала синяя жилка. Он был старше. Он был наследником, которого учили хладнокровию и политике. Но прямо сейчас перед этой шестилетней девочкой он чувствовал себя жалким.
Он опустился перед ней на одно колено, повторяя жест отца в тронном зале.
– Марта уже во всем созналась, – хрипло произнес Вениам. – Отец лично присутствовал на допросе. Она назвала имена двенадцати человек. Управляющий хозяйством, кладовщик, трое стражников… Все они брали взятки за молчание. Они делили деньги, выделенные на твое содержание.
– Разумный расчет, – равнодушно отозвалась Эстелла. – Забытый ребенок никем не защищен. Грех не нажиться.
– Они все умрут на рассвете, – жестко отрезал Вениам. В его глазах вспыхнуло пламя чистой магии льда. – Их казнят на площади перед замком. Ни один из тех, кто знал и молчал, не уйдет от расплаты.
– Смерть слуг не сотрет шрамов, брат Вениам, – тихо ответила девочка. – И не вернет мне шесть лет жизни в темноте.
Вениам замер. Его рука невольно потянулась к ее забинтованному запястью, но пальцы застыли в воздухе, не смея коснуться тонкой ткани. Он боялся, что она отпрянет. Но Эстелла даже не шелохнулась. Ее равнодушие было страшнее любого отвращения.
– Что ты хочешь? – спросил он, глядя ей в глаза. – Назови что угодно. Лучшие учителя столицы. Платья, драгоценности, любые земли в герцогстве. Скажи, чего ты желаешь, Эстелла?
Эстелла посмотрела на старшего брата. В прошлой жизни она просила бы одного: «Пожалуйста, полюбите меня. Примите меня. Позвольте мне быть частью вашей семьи».
Она отдала всю свою прошлую жизнь этой бессмысленной погоне за призраком семейного тепла. Она училась магии до кровавой рвоты, чтобы отец похвалил ее. Она вышивала плащи для братьев, которые те бросали в камин. Она пыталась быть идеальной, чистой, послушной.
И все это привело ее на гильотину.
Теперь правила изменились.
– Мне не нужны платья, брат Вениам, – спокойно произнесла Эстелла. – И мне не нужны драгоценности.
Она подалась чуть вперед, и ее малиновые глаза вспыхнули потусторонним, древним светом:
– Я хочу доступ в закрытую библиотеку рода Грейс. Полный и безоговорочный. Я хочу право тренироваться на полигоне с личным оружием. И я хочу, чтобы ни один человек в этом замке — включая тебя, Роберта и отца — больше никогда не смел решать за меня, как мне жить и кому подчиняться.
Вениам ошеломленно смотрел на нее. Шестилетний ребенок требовал власти и знаний, а не кукол и сладостей. Она требовала признания своего суверенитета.
– Ты… – начал он, но осекся.
– Если род Грейс признает меня своей дочерью, – продолжала Эстелла, чеканя каждое слово, – дайте мне силу защитить это имя. Потому что во второй раз… я не позволю сломать себя никому.
Она сделала крошечный акцент на словах «во второй раз», но юноша, разумеется, не понял истинного смысла этой фразы. Для него это было лишь эхом ее шестилетнего заточения.
– Хорошо, – после долгого молчания произнес Вениам. Его голос окреп, в нем появилось нечто новое — глубокое, безоговорочное уважение. Он встал с колен и прижал кулак к сердцу в рыцарском салюте. – Завтра утром ключ от тайного архива будет у тебя. Личный полигон очистят от снега к полудню. Я лично подберу для тебя тренировочный клинок.
– Благодарю вас, первый молодой господин, – Эстелла склонила голову, вновь подчеркивая дистанцию этим формальным обращением.
Вениам скривился, словно от физической боли, но промолчал. Он повернулся к застывшему у дверей Роберту:
– Пошли. Ей нужен отдых.
Роберт поднял заплаканные, полные раскаяния глаза на сестру:
– Эсти… я… я докажу тебе. Клянусь своим мечом, я докажу, что ты не чужая для нас.
Эстелла ничего не ответила. Она лишь молча смотрела, как за братьями закрывается тяжелая дубовая дверь.
Когда шаги в коридоре стихли, тишина вновь наполнила комнату.
Эстелла медленно подошла к огромному арочному окну. За стеклом бушевала северная метель, бросая в прозрачные панели хлопья снега.
Она подняла здоровую руку и прижала ладонь к стеклу.
Холод. Родной, кристально чистый, не знающий предательства холод.
В морозных вихрях за стеклом внезапно закружились крошечные, светящиеся серебром искры. Они складывались в очертания крошечных птиц с полупрозрачными крыльями, кружащих в танце вокруг ее ладони.
*«Дитя зимы… Ты разорвала свои цепи…»* – зашелестел в ее сознании хрустальный шепот сотен голосов.
Духи льда. В этой жизни они больше не пугали ее. Они были ее единственными верными союзниками, теми, кто никогда не солжет и не вонзит нож в спину.
– Да, – прошептала Эстелла в пустоту темнеющей комнаты, и ее отражение в стекле улыб