Я ещё живой
Осколки разбитого зеркала
Слова врача упали в тишину коридора, словно тяжелые камни в глубокий колодец. Окси, который еще секунду назад был готов броситься на медика с кулаками, требуя немедленного выздоровления друга, вдруг обмяк. Его руки, испачканные уже подсохшей кровью Онни, бессильно повисли вдоль туловища.
– Что значит «ничего не понимает»? – голос Деуза прозвучал надтреснуто, лишенный всякой властности. – Он же... он же просто порезался. Вы зашили его! Вы перелили кровь!
Врач устало потер переносицу, не глядя парням в глаза. Ему было не привыкать сообщать плохие вести, но видеть этих задиристых, татуированных подростков в таком состоянии было непривычно даже для него.
– Поймите, – начал он, подбирая слова, – когда мозг долгое время не получает кислород, нейронные связи начинают разрушаться. Онни выжил физически. Его сердце бьется, легкие дышат. Но та личность, которую вы знали... её больше нет. Он стал похож на маленького ребенка в теле подростка. Он не сможет сам есть, не сможет говорить связно, не сможет осознавать, кто он и кто вы. Он просто... будет смотреть на мир, не понимая его сути.
– Вы хотите сказать, что он овощ? – Окси выплюнул это слово, словно оно было ядом.
– Нет, – покачал головой врач. – Овощи не реагируют на свет и прикосновения. Онни будет реагировать. Он может улыбнуться, если ему тепло, или заплакать, если ему страшно. Но это будут лишь базовые рефлексы. Он инвалид, которому нужен круглосуточный уход до конца жизни.
Федерико, до этого молча стоявший у стены, вдруг всхлипнул и закрыл рот рукой. Деуз медленно сполз по стене, обхватив голову руками. В его голове все еще крутились кадры той ночи. Тот проклятый ресторан, те люди в масках, которые подложили взрывчатку под их стол и поставили ультиматум: «Сломайте самого слабого из вас, или вы все взлетите на воздух прямо сейчас». Они думали, что спасают жизни. Они думали, что Онни поймет, что они его защищали... таким жутким, извращенным способом. А теперь оказалось, что они не просто сломали его — они стерли его.
Прошло две недели. Больничные стены сменились их обшарпанным логовом, но атмосфера в доме «Кошмаров» стала еще более гнетущей, чем в реанимации.
Онни сидел в старом кресле у окна. Его взгляд, когда-то хитрый и живой, теперь был устремлен куда-то сквозь стекло, на колышущиеся ветки деревьев. Его рот был слегка приоткрыт, а на коленях лежало одеяло, которое он постоянно теребил тонкими пальцами.
Окси вошел в комнату с тарелкой теплой каши. Он подошел к креслу и присел на корточки перед другом.
– Эй, мелочь... – позвал он тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Время обеда. Посмотри на меня.
Онни не пошевелился. Его голубые глаза, о которых он когда-то так робко спрашивал Деуза, оставались пустыми. В них больше не было ни страха, ни любви, ни обиды. Только бездонная, пугающая чистота.
Окси зачерпнул ложку каши и поднес к губам Онни.
– Давай, открывай ротик. Ну же, ради меня.
Онни медленно перевел взгляд на Окси. На мгновение в его глазах что-то мелькнуло — тень узнавания или просто реакция на движение. Он послушно открыл рот, принимая еду. Окси аккуратно вытер каплю, скатившуюся по подбородку друга, и вдруг почувствовал, как к горлу подступает ком.
– Прости меня, – прошептал Окси, прижимаясь лбом к колену Онни. – Прости, что я был таким трусом. Я говорил, что ненавижу геев, потому что боялся... боялся, что если признаю, что ты мне дорог, то стану уязвимым. А в итоге... я сам тебя уничтожил.
Онни издал невнятный звук, похожий на тихое гуление, и его рука, до этого терзавшая одеяло, неуверенно опустилась на волосы Окси. Это не было осознанным жестом утешения, просто случайное движение, но Окси зарыдал в голос, сотрясаясь всем телом.
В дверях стоял Деуз. Он наблюдал за этой сценой, сжимая кулаки до белых костяшек. Его спина все еще болела там, где когда-то на заброшке железка едва не лишила его возможности ходить. Тогда Онни спас его. Онни был его опорой. А теперь...
– Врач сказал, что прогресса нет, – глухо произнес Деуз, входя в комнату. – Федерико нашел какую-то клинику, но там просят такие деньги, которых у нас никогда не будет.
– Мы найдем их, – Окси поднял голову, его глаза были красными от слез. – Мы будем работать, будем грабить, будем делать что угодно. Мы не бросим его в таком состоянии.
– Окси, посмотри на него! – Деуз сорвался на крик, указывая на Онни. – Он не знает, кто мы! Он боится громких звуков! Он... он просто оболочка! Те подонки, что заставили нас это сделать... они знали, что это убьет его вернее, чем пуля.
Онни вздрогнул от крика Деуза и внезапно начал раскачиваться из стороны в сторону, издавая тонкий, жалобный скулеж. Его пальцы снова судорожно вцепились в одеяло.
– Тише, тише, малыш, – Деуз мгновенно сменил тон на ласковый, почти материнский. Он подошел и обнял Онни за плечи, притягивая к себе. – Все хорошо. Босс здесь. Никто тебя не тронет.
Онни затих, уткнувшись носом в куртку Деуза. Он пах табаком и дешевым одеколоном — запахи, которые раньше ассоциировались у него с безопасностью и силой. Теперь они были лишь фоном в его новом, упрощенном мире.
– Он ведь просил нас остановиться, – прошептал Федерико, появляясь в дверном проеме. Он держал в руках стопку чистых полотенец. – Он плакал и просил. А мы смеялись, чтобы те люди в наушниках не подумали, что мы сомневаемся. Мы играли свои роли так хорошо, что он поверил... поверил, что мы монстры.
– Мы и есть монстры, Фед, – отрезал Деуз. – Мы выбрали свои шкуры вместо его души. И теперь нам с этим жить.
Вечером, когда Онни наконец уснул, свернувшись калачиком под присмотром Окси, Деуз вышел на балкон. Ночной город сиял огнями, равнодушный к их маленькой трагедии. Он вспоминал тот последний разговор на кухне. Голубые глаза Онни, полные восхищения и преданности. Его робкие вопросы о внешности.
«Я гей, Деуз... я боюсь быть обузой...»
Онни доверил им самое сокровенное. Он открыл свою душу, ожидая либо удара, либо принятия. А получил предательство, которое его разум не смог переварить.
– Знаешь, – Окси тихо подошел сзади, – он сегодня улыбнулся. Когда я показал ему ту старую помятую банку из-под газировки, с которой мы играли в футбол. Он не вспомнил игру, но он улыбнулся цвету банки.
– Этого мало, Окси, – Деуз не оборачивался. – Этого чертовски мало.
– Это всё, что у нас есть, – Окси встал рядом, глядя на темные улицы. – Мы будем его семьей. Настоящей. Не бандой «Кошмаров», которая пугает детей в подворотнях, а теми, кто будет учить его заново держать ложку. Мы заслужили этот ад. И мы будем в нем сидеть, пока он жив.
Внутри комнаты Онни внезапно вскрикнул во сне. Это был не крик боли, а скорее испуг от кошмара, который он не мог объяснить. Все трое парней одновременно сорвались с места и бросились в спальню.
Они окружили его кровать. Деуз взял его за руку, Окси гладил по голове, а Федерико поправлял одеяло. В тусклом свете ночника Онни открыл глаза. Он переводил взгляд с одного лица на другое. На мгновение его взгляд задержался на Окси, и его губы дрогнули, пытаясь сформировать какое-то слово.
– О... кси... – выдохнул он, едва слышно, почти на грани восприятия.
Сердце Окси пропустило удар. Он замер, боясь дыхнуть.
– Да, малыш, я здесь. Я рядом.
Но искра погасла так же быстро, как и появилась. Онни снова отвернулся к стене, закрыл глаза и погрузился в свой тихий, пустой мир, где не было ни боли, ни памяти, ни «Кошмаров».
Парни остались сидеть рядом с ним в темноте. Они знали, что впереди их ждут годы искупления. Они знали, что те, кто устроил это, все еще где-то там, и, возможно, придут снова. Но теперь им было нечего терять. Их маленькая секс-кукла, их тряпка, их сломанный друг стал их единственным смыслом существования.
– Мы больше никогда не позволим никому причинить тебе боль, – прошептал Деуз, целуя холодные пальцы Онни. – Клянусь. Даже если нам придется сжечь этот город дотла.
За окном начинался рассвет, окрашивая небо в нежно-розовый цвет — цвет, который Онни когда-то любил, но о котором теперь никогда не сможет вспомнить. Он был жив, и это было их самым большим прощением и самым суровым наказанием одновременно.