← Назад к обзору

Я не чикав

Струны души и стальные обручи

– Ты действительно это сделал, – прошептал Чонвон, когда они остались одни в полумраке кухни, пока старшие мужья в гостиной переваривали услышанное. – Хён, я думал, ты сдашься на полуслове.

– Я и сам так думал, – Субин прислонился спиной к холодной столешнице, чувствуя, как дрожат колени. – У меня до сих пор сердце в ушах стучит. Богом-хён... он ведь никогда не повышает голос, но его молчание давит сильнее любого крика. Ты видел его глаза?

– Видел, – Чонвон подошел ближе и бесцеремонно залез в холодильник, доставая бутылку ледяной воды. – В них был шок. Знаешь, как у коллекционера, который вдруг обнаружил, что его любимая фарфоровая ваза на самом деле умеет летать и бить окна. Но это полезно. Им всем полезно встряхнуться.

Субин посмотрел на младшего. В свете вытяжки лицо Чонвона казалось почти инопланетным — острые скулы, лисий разрез глаз и эта пугающая уверенность, которой Субину не хватало все двадцать три года жизни. Чонвон был как оголенный провод: опасный, вибрирующий от энергии, способный либо осветить дом, либо сжечь его дотла.

– Почему ты помогаешь мне? – тихо спросил Субин. – Ты ведь только пришел. Тебе было бы проще влиться в их ритм, стать их новым любимчиком. Зачем тебе этот бунт?

Чонвон отпил воды и вытер губы тыльной стороной ладони. Его взгляд стал серьезным, почти мрачным.

– Потому что я не хочу через три года стать таким же, как ты, хён. Красивой оболочкой, которая боится дышать без разрешения. Я видел, как ты смотрел на мою тренировку. Ты смотрел не на технику, ты смотрел на свободу. А еще... – он сделал паузу, подходя вплотную к Субину. – Мне нравится твоя музыка. Даже та, которую ты еще не сыграл.

Тишину дома прорезал звук шагов. В кухню вошел Пак Сонхва. Он всё еще был в своем идеальном костюме, но галстук был ослаблен, а в глазах читалась бесконечная усталость педиатра, который привык лечить чужую боль, но внезапно столкнулся с домашней лихорадкой.

– Чонвон, иди спать, – не терпящим возражений тоном произнес Сонхва. – Завтра у тебя ранняя тренировка, я сам проконтролирую твой завтрак. Нам с Субином нужно поговорить.

Чонвон на мгновение напрягся, его пальцы сжались на бутылке, но Субин едва заметно кивнул ему, призывая к спокойствию. Младший вздохнул, бросил на Сонхву колючий взгляд и, проходя мимо Субина, легонько сжал его пальцы.

– Спокойной ночи, хёны, – бросил он через плечо и исчез в коридоре.

Сонхва молча подошел к плите, поставил чайник и обернулся к Субину. Между ними всегда была особая дистанция — Сонхва был самым мягким из троих, он часто приносил Субину витамины или теплые пледы, когда тот засиживался за учебниками, но за этой заботой всегда скрывалось нежелание видеть в Субине личность. Для Сонхвы он был пациентом, которого нужно содержать в комфорте, но чье мнение по поводу лечения не учитывается.

– Значит, музыка, – начал Сонхва, глядя на то, как закипает вода. – Субин-а, ты понимаешь, что это значит? Ты на третьем курсе одного из сложнейших факультетов. Твои оценки безупречны. Ты староста. Если ты сейчас начнешь тратить время на скрипку, твоя успеваемость покатится вниз.

– Моя успеваемость — это единственное, что тебя волнует, хён? – Субин поднял голову, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Не то, что я задыхаюсь в этих кодексах? Не то, что я каждое утро заставляю себя встать с кровати только потому, что боюсь разочаровать вас?

– Мы хотим для тебя стабильности, – Сонхва подошел ближе, его голос стал вкрадчивым, профессионально-успокаивающим. – Мир искусства жесток. Ты сам это знаешь. Почему ты бросил скрипку тогда, в восемнадцать? Потому что не выдержал давления. Ты сам пришел к нам и сказал, что хочешь нормальной жизни. Мы просто дали тебе её.

– Вы дали мне клетку, Сонхва! – Субин не выдержал, его голос сорвался на крик. – Золотую, уютную, со стерильными простынями и расписанием приемов пищи, но клетку! Я сказал это в восемнадцать, потому что был напуган и сломлен неудачей на конкурсе. А вы... вы просто ухватились за это, чтобы сделать меня удобным. Чтобы я всегда был дома, когда вы возвращаетесь. Чтобы я не ездил на гастроли, не репетировал до ночи, не имел своего мира, в который вам нет доступа.

Сонхва замер. Его рука, тянувшаяся к чашке, застыла в воздухе. Он никогда не слышал от Субина таких слов. Тихий, покладистый мальчик, который всегда благодарил за заботу, вдруг оскалился.

– Богом очень расстроен, – тихо сказал Сонхва. – Он считает, что Чонвон плохо на тебя влияет. Этот мальчик... он слишком дикий для нашей семьи.

– Чонвон единственный, кто увидел, что я жив, – отрезал Субин. – А теперь извини, я пойду в свою комнату. Мне нужно подготовиться к семинару, раз уж вы так переживаете за мою учебу.

Он прошел мимо Сонхвы, чувствуя на себе его тяжелый, непонимающий взгляд. Поднимаясь по лестнице, Субин заметил Хвануна, который стоял в тени коридора, прислонившись к стене. Хирург курил электронную сигарету, пуская тонкую струю пара.

– Сильное выступление, Субин-а, – негромко произнес Хванун, когда тот поравнялся с ним. – Я и не знал, что в тебе столько огня. Думал, ты весь из бумаги и чернил.

– Оказывается, нет, – Субин остановился. – Ты тоже считаешь, что я сошел с ума?

Хванун усмехнулся, и в этой усмешке было что-то хищное.

– Я хирург. Я каждый день вскрываю людей и вижу, что у них внутри. У тебя внутри была опухоль, Субин. Опухоль из невысказанных слов и похороненных желаний. Ты сегодня её вскрыл. Будет больно, будет кровотечение, но, возможно, ты выживешь. Только учти: Богом не привык проигрывать. Он найдет способ вернуть тебя в строй.

– Пусть попробует, – бросил Субин и зашел в свою комнату, захлопнув дверь.

Он не стал включать свет. Сполз по двери на пол и обхватил плечи руками. В темноте комнаты его ждал футляр со скрипкой. Субин чувствовал его присутствие почти физически, как будто инструмент дышал вместе с ним.

На следующее утро Субин проснулся от странного звука. Это был ритмичный стук и тяжелое дыхание. Он накинул халат и вышел в коридор. Звук доносился из гостиной. Спустившись, он замер: Чонвон, одетый в одни спортивные шорты, тренировался прямо посреди комнаты. Он установил переносной турник и теперь выполнял серию невероятных по сложности подтягиваний, его мышцы на спине перекатывались под кожей, как живые узлы.

– Доброе утро, хён, – выдохнул Чонвон, спрыгивая на ковер. Его тело блестело от пота, а глаза горели азартом. – Прости, если разбудил. В этом доме слишком мало места для движения, приходится импровизировать.

– Ты... ты тренируешься здесь? – Субин оглядел гостиную, где обычно царил идеальный порядок. – Богом-хён увидит — у него будет инфаркт.

– Пусть привыкает, – Чонвон вытер лицо полотенцем. – Я не собираюсь превращаться в комнатное растение. Кстати, я нашел тебе это.

Он кивнул на журнальный столик. Там лежала пачка распечатанных нот и визитка.

– Что это? – Субин подошел ближе.

– Это контакты одного старого мастера. Он реставрирует инструменты. Твоей скрипке нужно обслуживание, хён. Струны, канифоль, возможно, подставка. А ноты... это Бах. Чакона. Мне кажется, она звучит так же, как твоя душа сейчас. Сложно, больно, но величественно.

Субин взял визитку. Его пальцы коснулись плотной бумаги.

– Откуда ты всё это знаешь, Чонвон?

– У меня была сестра, – Чонвон внезапно отвел взгляд. – Она играла на виолончели. Родители давили на нее так же, как на меня. Она не выдержала. Бросила всё и уехала в другую страну, сменила имя. Я не хочу, чтобы ты уезжал, Субин-хён. Я хочу, чтобы ты остался и победил.

В этот момент в гостиную вошел Пак Богом. Он был уже полностью одет для университета — серый костюм-тройка, идеально уложенные волосы. Он замер, глядя на потного Чонвона, на турник посреди комнаты и на Субина с визиткой в руках.

– Что здесь происходит? – его голос был тихим, но в нем вибрировала ярость. – Чонвон, убери этот инвентарь немедленно. Это гостиная, а не гимнастический зал. Субин, я жду тебя в машине через десять минут. Мы поедем вместе, мне нужно обсудить с тобой твою практику.

– Я не поеду с тобой, хён, – Субин поднял глаза на Богома. – Я поеду в мастерскую. А потом в университет на автобусе.

Богом медленно подошел к Субину. Он был выше, массивнее, и его присутствие обычно подавляло Субина, заставляя того сжиматься. Но сейчас, чувствуя за спиной присутствие Чонвона, Субин стоял прямо.

– Ты ведешь себя как капризный ребенок, – Богом прошипел это почти в самое ухо Субину. – Эта тяга к искусству — просто способ привлечь внимание. Тебе мало того, что мы даем тебе? Мы любим тебя, Субин. Мы обеспечили тебе будущее, о котором другие только мечтают.

– Вы обеспечили мне будущее, в котором нет меня, – Субин сделал шаг назад, разрывая их личное пространство. – Я благодарен за заботу, но я больше не буду играть роль идеального мужа-юриста. Чонвон прав. Мне нужно привести скрипку в порядок.

Богом перевел взгляд на Чонвона. Тот смотрел на него с вызовом, не отводя глаз.

– Ты, – Богом указал пальцем на младшего. – Ты разрушаешь этот дом. Мы приняли тебя как равного, а ты ведешь себя как вирус.

– Если правда для вас — это вирус, то у вашей семьи очень плохой иммунитет, Богом-хён, – спокойно ответил Чонвон.

Богом резко развернулся и вышел, громко хлопнув дверью. Субин почувствовал, как его бьет крупная дрожь.

– Хэй, хён, тише, – Чонвон подошел и положил руки ему на плечи. – Ты всё правильно сделал. Он перебесится. Они все перебесятся, когда поймут, что ты больше не их собственность.

– Ты не понимаешь, – Субин покачал heads. – Богом... он не просто преподаватель. У него связи везде. Он может сделать мою жизнь в университете невыносимой.

– Пусть попробует, – Чонвон хитро прищурился. – У него связи, а у меня — фанаты и репутация золотого мальчика гимнастики. Если он тронет тебя, я устрою такой скандал в соцсетях университета, что его ученый совет сожрет его заживо.

Субин невольно улыбнулся. Этот мальчишка был невозможным.

– Пойдем, хён. Собирайся. Я провожу тебя до мастера. Мне всё равно нужно пробежаться.

День прошел как в тумане. Мастерская оказалась крошечным подвальчиком, пропахшим лаком и старым деревом. Старик-мастер долго осматривал скрипку Субина, хмыкал и качал головой.

– Запустил ты её, парень, – ворчал он. – Душа у инструмента высохла. Но дерево хорошее, петь будет. Приходи через три дня, заберешь свою красавицу.

Выходя из мастерской, Субин чувствовал странную легкость. Как будто он оставил там часть своего груза. Чонвон ждал его на углу, делая растяжку у фонарного столба.

– Ну что, мастер сказал, что ты безнадежен? – подмигнул он.

– Сказал, что она будет петь, – Субин вздохнул полной грудью. – Знаешь, Чонвон... я впервые за три года не боюсь возвращаться домой. Даже если там меня ждет холодная война.

– Это потому, что теперь у тебя есть оружие, хён. И это не закон, а музыка.

Вечером в доме было непривычно тихо. Хванун ушел на ночное дежурство, Сонхва закрылся в кабинете с какими-то отчетами. Богом сидел в гостиной с книгой, но Субин видел, что тот не перевернул ни одной страницы за полчаса.

Субин прошел на кухню, чтобы сделать чай. Чонвон сидел за столом и что-то быстро печатал в ноутбуке.

– Что делаешь? – спросил Субин.

– Ищу тебе репетитора, – не отрываясь от экрана, ответил младший. – Тебе нужно восстановить технику. Я нашел одну женщину, она бывшая прима оркестра, сейчас дает частные уроки. Она строгая, но гениальная.

– Чонвон, я не могу... у меня нет лишних денег, – Субин опустил глаза. – Мои счета контролирует Богом.

Чонвон наконец поднял голову. В его глазах блеснуло что-то опасное.

– У меня есть свои сбережения, хён. Рекламные контракты, стипендия. Считай это инвестицией в мое душевное спокойствие. Я хочу слышать скрипку в этом доме, а не бесконечные лекции о праве.

– Я не могу взять твои деньги.

– Ты не берешь их, ты берешь в долг, – Чонвон закрыл ноутбук и встал. – Отдашь, когда дашь свой первый сольный концерт. И не спорь со мной, я гимнаст, у меня упрямство — профессиональная черта.

Субин хотел возразить, но в этот момент в кухню вошел Богом. Он выглядел постаревшим на десять лет.

– Субин, – тихо позвал он. – Можно тебя на минуту? Одного.

Чонвон вопросительно посмотрел на Субина. Тот кивнул: «Всё в порядке». Младший нехотя вышел, задев Богома плечом — намеренно или нет, осталось неясным.

Богом сел напротив Субина и долго молчал, переплетя пальцы.

– Сонхва сказал, что я давлю на тебя, – наконец произнес он. – Я не хотел этого, Субин-а. Я думал, что защищаю тебя. Когда ты бросил музыку, ты был таким хрупким... я боялся, что ты сломаешься окончательно, если вернешься туда.

– Ты боялся, что я стану независимым, Богом-хён, – Субин смотрел прямо в глаза мужу. – Ты любишь меня, когда я нуждаюсь в тебе. Когда я сильный и занимаюсь своим делом, я тебе не нужен.

Богом вздрогнул, как от удара.

– Это неправда.

– Правда. И ты это знаешь. Ты любишь свою власть надо мной больше, чем меня самого. Но теперь всё изменится. Я буду учиться, я закончу университет, но я больше не буду твоей тенью. И Чонвон останется здесь. Он — часть этой семьи теперь, нравится тебе это или нет.

Богом закрыл глаза. Его плечи поникли.

– Он опасен для нашего равновесия, Субин. Он разрушитель.

– Он — спасатель, – поправил Субин. – Он вытащил меня из болота, в которое вы меня затащили.

Богом ничего не ответил. Он встал и медленно вышел из кухни. Субин остался один. Он налил себе чаю и посмотрел в окно. Ночной Сеул сиял миллионами огней, и теперь эти огни не казались ему холодными.

Через три дня он забрал скрипку. Когда он принес её домой и впервые провел смычком по струнам в своей комнате, звук был таким чистым и мощным, что Субин заплакал. Он играл Чакону Баха — ту самую, которую советовал Чонвон. Мелодия лилась из-под его пальцев, заполняя коридоры огромного, холодного дома.

Дверь в его комнату приоткрылась. На пороге стоял Чонвон. Он не улыбался, он просто слушал, прислонившись к косяку. Чуть поодаль, в коридоре, замерли Богом и Сонхва. Они стояли неподвижно, пораженные силой звука, который они так долго пытались заглушить.

Субин закончил играть и опустил смычок. В комнате повисла тишина, но она больше не была мертвой.

– Ну что, хён? – тихо спросил Чонвон. – Как ощущения?

Субин посмотрел на свои пальцы, на которых снова начали появляться забытые мозоли. Он посмотрел на своих мужей, стоявших в тени, и на юного гимнаста, вернувшего ему жизнь.

– Я чувствую, что я дома, – ответил Субин. – Впервые за очень долгое время.

Чонвон улыбнулся — на этот раз мягко и тепло.

– Это только начало, хён. Нам еще предстоит научить их танцевать под твою дудку. Или под твою скрипку.

Субин рассмеялся. Это был первый его искренний смех в этих стенах. Он знал, что впереди еще много трудностей. Богом всё еще будет пытаться контролировать, Сонхва будет ворчать о здоровье, а Хванун — иронизировать. Но теперь у него была его музыка и его верный защитник.

Старый дом Пак Богома больше никогда не будет прежним. В нем поселились двое молодых бунтарей, и тишина, которую так ценили старшие, навсегда сменилась шепотом струн и ритмом живых сердец. И в этом хаосе, как ни странно, было гораздо больше любви, чем в их прежнем, идеальном порядке.