Я рад что ты меня любишь
Маски, грим и шрамы
За кулисами пахло жжёной резиной, дешёвым лаком для волос и тем самым специфическим адреналином, который бывает только в «Цирке уродов». Это место не зря носило такое название. Здесь не было места глянцевым звёздам из телевизора. Здесь собирались те, кого общество выплюнуло, не сумев переварить их странности.
Вару прислонился к холодному металлическому стеллажу, тяжело дыша. На лбу выступила испарина, но чёрные очки сидели неподвижно, скрывая всё, что могло выдать его усталость.
– Эй, Зелёнка, ты как? Живой? – раздался тихий, чуть надтреснутый голос из тени.
Из угла вышел человек, чей облик заставил бы любого обывателя перейти на другую сторону улицы. На нём был потрёпанный, испачканный в чем-то белом и сером костюм Пьеро. Лицо было густо загримировано: мертвенно-бледная кожа, нарисованные чёрные слёзы, стекающие из-под глаз, и неестественно алый рот. Но за этим слоем грима скрывались глаза человека, который видел слишком много дерьма в этой жизни.
Вару усмехнулся, поправляя рукав, из-под которого выглядывала голова татуированной змеи.
– Живее всех живых, Пьеро. Видел, как они орали? Они жрут это. Они хотят ещё.
– Они жрут тебя, – Пьеро подошёл ближе, его движения были ломаными, кукольными, но в них чувствовалась странная грация. – А ты и рад кормить их своими потрохами.
Вару ничего не ответил. Он вспомнил их первую встречу три года назад. Тёмный переулок за старым заводом, двое пьяных отморозков, которые вжимали хрупкую фигуру в гриме в кирпичную стену. «Где дети, урод? Говорят, в вашем цирке люди пропадают! Признавайся, куда вы их деваете?!» – орали они, размахивая кулаками. Вару тогда просто проходил мимо, возвращаясь с очередной подработки. Он не был героем, но вид двоих, избивающих одного беззащитного «клоуна», вызвал в нём ту самую ярость, которую он подавлял годами.
Вару тогда не просто вмешался. Он превратил ту драку в кровавое шоу, оставив нападавших скулить в грязи с переломанными ребрами. Пьеро тогда даже не поблагодарил его. Он просто вытер кровь с разбитой губы, размазывая белый грим, и сказал: «У тебя глаза светятся, как у кота в микроволновке. Пойдём, я знаю, где наливают приличный кофе».
С тех пор они стали неразлучны. Город полнился слухами о «Цирке уродов»: говорили о похищениях, о жутких ритуалах под куполом, о том, что артисты — вовсе не люди. Вару плевать хотел на слухи. Он знал, что Пьеро — единственный, кто не задавал лишних вопросов о его прошлом, о клонах и о Фёдоре.
– Пора выходить, – Вару оттолкнулся от стеллажа и протянул Пьеро руку. – Сделаем их?
– Сделаем, – Пьеро коснулся его ладони своими длинными, тонкими пальцами.
На сцене снова вспыхнул свет, но на этот раз он был не мертвенно-белым, а ядовито-фиолетовым. Клоны в вип-ложе замерли. Фёдор подался вперёд, пытаясь рассмотреть фигуру, вышедшую вслед за Вару.
– Это ещё кто? – прошептал Ромео, не скрывая брезгливости. – Выглядит как кошмар из детской сказки.
– Это Пьеро, – коротко ответил Пик. Он единственный знал чуть больше остальных. – Его единственный друг.
Вару подошёл к микрофону и, не оборачиваясь, подмигнул стоящему за его плечом Пьеро. Музыка началась не с басов, а с резкого, диссонирующего звука расстроенного пианино, который быстро перерос в дерзкий панк-рок ритм.
– Да, мы разные, пиздец! – Вару начал почти с крика, указывая микрофоном на Пьеро. – Но до чего же с тобой круто! Ты моё лекарство!
Пьеро подхватил второй микрофон, его голос звучал как скрип старых качелей, но в нём была удивительная мелодичность:
– А ты — неизлечимая простуда!
Вару рассмеялся прямо в ритм, кружась по сцене и едва не задевая провода.
– Ты пизданутый мудак, по тебе плачет дырка! Но без тебя мне никак!
Пьеро сделал резкий выпад в сторону Вару, имитируя попытку схватить его за горло, но в последний момент притянул к себе для короткого, грубого объятия.
– Судьба свела с придурком! Ты объебашенный псих, стекло на репите!
Зал бесновался. Это не было похоже на стандартный дуэт. Это была перепалка, ссора, признание в ненависти и любви одновременно. Фёдор смотрел на это, и его сердце сжималось. Вару на сцене выглядел таким свободным, таким... живым. В нём не осталось ни капли того послушного (пусть и вредного) инструмента, которым Фёдор пытался управлять.
– Ты пошёл нахуй! – выкрикнул Вару, отталкивая Пьеро и делая неприличный жест в сторону зала.
– А я... ради бога, простите! – Пьеро картинно поклонился, сложив руки в молитвенном жесте, но в его глазах, видимых на больших экранах, плясали черти.
Они пели о том, как город давит на плечи, о том, как трудно быть «не таким», и о том, что единственное спасение — найти такого же урода, как ты сам. Вару прыгал, падал на колени, его чёрные очки отражали вспышки софитов, превращая его лицо в непроницаемую маску.
– Смотри на них, Фёдор, – тихо сказал Куромаку, поправляя свои очки. – Они не просто поют. Они создали свою вселенную, где наши правила не действуют. Вероятность того, что Вару вернётся в наш дом, равна нулю целых, одной сотой процента.
– Я и не прошу его возвращаться, – глухо ответил Фёдор. – Я просто хотел знать, что с ним всё в порядке.
– А по нему не видно? – хмыкнул Пик. – Он счастлив. По-своему, по-уродски, но счастлив.
На сцене песня подходила к концу. Вару и Пьеро стояли спина к спине, тяжело дыша. Вару медленно снял одну перчатку, обнажая татуировку змеи, которая, казалось, обвивала его запястье, сжимая в кольцо.
– Мы закончили на сегодня, – бросил Вару в микрофон. Его голос был севшим, но твёрдым. – Убирайтесь домой. Цирк уезжает, клоуны... остаются.
Он бросил микрофон на пол, и тот отозвался гулким эхом по всему залу. Пьеро последовал за ним, скрываясь за кулисами.
В гримёрке было душно. Вару упал в старое кресло, откинув голову. Пьеро сел рядом на пол, доставая влажные салфетки, чтобы стереть грим.
– Твои друзья здесь, – сказал Пьеро, не глядя на друга. – Я видел их. Тот парень в свитере... он чуть не расплакался на второй песне.
– Зонтик, – буркнул Вару, закрыв глаза. – Вечно он ноет.
– А тот, высокий, с бородой? Создатель?
Вару замолчал. Образ Фёдора, стоящего в ложе с выражением шока и вины на лице, стоял у него перед глазами.
– Да. Это он.
– Пойдёшь к ним? – Пьеро стёр чёрную слезу со щеки, обнажая бледную, настоящую кожу.
Вару медленно снял чёрные очки. Его глаза, когда-то ярко-зелёные, теперь казались темнее, с глубокими тенями под ними. Он посмотрел на своё отражение, на татуировки, на Пьеро, на свои дрожащие руки.
– Нет, – наконец произнёс он. – Зачем? Чтобы они снова начали учить меня, как правильно жить? Чтобы Куромаку высчитывал мой индекс полезности, а Фёдор вздыхал о том, что я «не оправдал надежд»?
– Они любят тебя, – заметил Пьеро, хотя сам в это слабо верил.
– Они любят идею обо мне, – отрезал Вару. – Ту зелёную краску, которую можно было смыть. А то, что под ней... им это никогда не нравилось.
В дверь гримёрки постучали. Осторожно, почти нерешительно.
– Вару? – раздался голос Фёдора. – Мы можем войти?
Вару и Пьеро переглянулись. Пьеро вопросительно приподнял бровь, готовый в любой момент выставить незваных гостей или просто исчезнуть в тенях, как он умел.
Вару глубоко вздохнул, надел очки обратно и выпрямил спину.
– Входите, если не боитесь заразиться, – крикнул он, и в его голосе снова зазвучала та самая привычная, ядовитая насмешка, которая была его единственной защитой все эти годы.
Дверь открылась, и в тесную комнату ввалилась вся компания. Фёдор шёл первым, за ним семенил Зонтик, а Пик замыкал шествие, подпирая косяк и скрещивая руки на груди.
– Вару, это было... мощно, – начал Фёдор, оглядывая комнату, заваленную реквизитом и пустыми банками из-под энергетика. – Я даже не знал, что ты пишешь музыку.
– Ты много чего не знал, Создатель, – Вару не встал с кресла. – Пять лет — это долгий срок. Я успел научиться петь, драться и даже платить налоги. Представляешь?
– Мы видели тебя на сцене, – подал голос Зонтик, робко подходя ближе. – Вару, ты так изменился. Эти татуировки... они настоящие?
– Нет, фломастером нарисовал, чтобы тебя напугать, – огрызнулся Вару, но тут же смягчился. – Настоящие, Зонт. Змеи не кусаются, если их не трогать.
Куромаку подошёл к Пьеро, который всё ещё сидел на полу, и внимательно его осмотрел.
– Ваша сценическая подача нелогична с точки зрения классического вокала, но эмоциональный отклик аудитории составил 98 процентов. Это впечатляющий результат для... маргинального искусства.
– Спасибо, о великий калькулятор, – Пьеро оскалился в улыбке, которая из-за остатков грима выглядела жутковато. – Мы старались быть максимально нелогичными.
Фёдор сделал шаг к Вару, протягивая руку, словно хотел коснуться его плеча, но Вару едва заметно отстранился.
– Вару, я приехал, чтобы забрать вас всех домой. Я закончил работу, у нас теперь есть возможность...
– Домой? – Вару перебил его резким смешком. – Фёдор, ты не понимаешь. Мой дом — здесь. В этом вонючем клубе, в фургоне цирка, на сцене, где я могу орать о том, как я всех ненавижу, и получать за это аплодисменты.
– Но мы же семья, – тихо сказал Ромео, который до этого молча стоял в углу.
– Семья — это те, кто рядом, когда тебя бьют в подворотне, – Вару кивнул на Пьеро. – А не те, кто уезжает на пять лет, оставив нас развлекать самих себя. Я не злюсь, Федь. Правда. Я просто... вырос. И в твою квартиру я больше не помещаюсь.
В гримёрке повисла тяжёлая тишина. Клоны смотрели на Вару и видели в нём чужака. Но Пик, стоявший у двери, вдруг усмехнулся.
– Я же говорил тебе, Создатель. Он теперь настоящий.
– И что теперь? – спросил Фёдор, чувствуя, как его мир, который он так старательно пытался собрать обратно, рушится.
– А теперь — у нас тур, – Вару встал, потягиваясь. – Пьеро, собирай шмотки. Нас ждут в следующем городе. А вы... – он посмотрел на клонов через чёрные стёкла. – Приходите на концерты. Билеты для вас будут со скидкой. Пять процентов. Больше не просите, я теперь жадный.
Он прошёл мимо них к выходу, на мгновение задержавшись рядом с Фёдором.
– Я переживу это, Федь. И ты переживёшь. Мы же клоны, верно? Мы живучие твари.
Когда дверь за Вару и Пьеро захлопнулась, Зонтик всхлипнул.
– Он ведь не вернётся, да?
– Нет, – ответил Пик, глядя на закрытую дверь. – Он наконец-то нашёл свой цвет. И это не зелёный. Это чёрный.
А на улице, под холодным светом фонарей, Вару и Пьеро шли к старому фургону.
– Зря ты так с ними, – сказал Пьеро, поправляя колпак. – Они выглядели раздавленными.
– Ничего, – Вару улыбнулся, и на этот раз это была настоящая, искренняя улыбка. – Удары под дых полезны для профилактики. Завтра напишем об этом песню.
– Опять про то, как всё плохо?
– Нет, – Вару посмотрел на звёзды, которые едва проглядывали сквозь городской смог. – Про то, что даже в цирке уродов можно найти своё небо.
Фургон взревел мотором и тронулся с места, увозя их в темноту, навстречу новым городам и новым песням. Вару больше не был картой в колоде. Он был джокером, который сам выбрал свою игру.