Якорь для монарха
Эхо растаявшего льда
Весенний Сеул утопал в цветущей вишне.
Нежно-розовые лепестки медленно кружили в теплом воздухе, опадая на брусчатку широких аллей Олимпийского парка. День выдался на редкость ясным и мягким. Ветер шевелил кроны деревьев, донося со стороны пруда прохладу и едва уловимый аромат прогретой земли. Вокруг гуляли люди: молодые пары, пожилые супруги, держащиеся за руки, шумные стайки студентов. Никто из них не обращал на меня пристального внимания — скрывающее присутствие маны низводило мою фигуру до уровня простого, ничем не примечательного прохожего.
Хотя назвать меня «непримечательным» было трудно. Мой рост — сто девяносто два сантиметра гранитной мощи, черное кашемировое пальто, расстегнутое настежь, и глаза цвета грозовой тучи, в которых слишком долго бушевала нескончаемая буря. Но сегодня в этих глазах не было жажды битвы.
Сегодня в моих руках покоилась белая детская коляска высшего класса с артефактными рунами плавного хода и защиты.
Прошло почти пять месяцев с той бурной ночи в президентском люксе «Гранд Плазы».
Пять месяцев, которые перевернули наш привычный уклад с ног на голову. Тот тайный синдикат исследователей и продажных чиновников Ассоциации, посмевших похитить каплю крови моего сына и вырастить из нее инструмент шантажа, прекратил свое существование в тот же день. Я не оставил от них даже пепла. Мои теневые легионы прошлись по их подземным бункерам и лабораториям, стерев любые упоминания об их экспериментах, а их души пополнили бесконечную армию небытия. Пак Со Ён с измененной памятью и внушительным банковским счетом давно обживала виллу где-то на побережье Аргентины, искренне веря, что никогда не имела детей.
Угроза была уничтожена. Но осталось главное.
Осталась она.
Я остановился у резной деревянной скамьи под раскидистым кленом, мягко зафиксировал тормоз коляски и наклонился над люлькой.
– Ну что, соня, выспалась? – негромко спросил я, и в моем низком, обычно леденящем кровь голосе прозвучали нотки, которых от Теневого Монарха не слышал ни один правитель миров.
Из мягких шелковых подушек на меня смотрело маленькое, абсолютно совершенное чудо. Сон Мирэ.
Ей едва исполнилось пять месяцев, но наследие древней силы уже проявляло себя во всем. Ее фарфорово-бледная кожа казалась почти полупрозрачной, на макушке густел мягкий пушок черных как смоль волос, а черты круглого личика с поразительной точностью повторяли тонкие, благородные линии Юки. Но самым гипнотическим были ее глаза.
Широко распахнутые, ясные и живые. В их глубине клубилась тяжелая серая туча — мой взгляд, взгляд Монарха, не знающего пощады к врагам. Но по краю радужки горел яркий, сияющий ободок небесной лазури — чистое небо Юки. Буря и свет, заключенные в хрупкую оболочку младенца.
Мирэ посмотрела на меня, забавно наморщила крошечный носик и вдруг издала звонкий, булькающий звук, вскинув вверх пухлые ручки, одетые в мягкий вязаный комбинезончик цвета топленого молока.
– Ты сегодня необычайно разговорчива, принцесса, – я осторожно просунул широкие ладони под ее спинку и поднял на руки.
Она была легкой, как весенний ветерок, но в ее крошечной груди ровно, ритмично пульсировало духовное ядро. Никакой скверны. Только чистейшая, ласковая мана теней, которая обвивала ее тело невидимым коконом. Стоило мне взять ее на руки, как из моей собственной тени на земле тут же высунулась крошечная, полупрозрачная лапка.
Беру, истосковавшийся по общению с «юной госпожой», не удержался и сплел из тончайших темных нитей фигурку маленькой бабочки, заставив ее порхать прямо перед носом девочки. Мирэ завороженно уставилась на мерцающую тень, захлопала ладошками и попыталась поймать ее пальчиками.
Я мысленно осадил муравьиного маршала, и тень тут же растворилась, виновато прошуршав в моем сознании: «Простите, мой повелитель… я лишь хотел