← Назад к обзору

Ююю

Стигматы пустоты

С каждым днем пребывания на горе Луанцзан Вэй Усянь все отчетливее понимал, что его тело больше не принадлежит ему. Оно стало полем битвы, где темная энергия, пожирающая остатки его жизненных сил, сталкивалась с упрямым, почти паразитическим желанием крошечного существа внутри него выжить.

Его тошнило по утрам — не от голода, хотя еды почти не было, а от густого, липкого запаха тлена, который теперь пропитал его кожу. Но страшнее всего был запах, который он сам источал. Смесь едкого пепла и той самой «грязи», о которой Лань Ванцзи не побоялся заявить ему в лицо.

Вэй Усянь сидел на поваленном дереве, глядя, как Вэнь Нин — теперь лишь послушная марионетка, лишенная сознания, — неуклюже пытается расчистить клочок земли под посадку редиса.

– Знаешь, Вэнь Нин, – Вэй Усянь криво усмехнулся, потирая ноющий низ живота, – Ханьгуан-цзюнь всегда был слишком чистоплотным. Представь его лицо, если бы он узнал, что я не просто «развлекался», как он выразился, а стал инкубатором для выродков его врагов.

Вэнь Нин не ответил. Лишь мертвенно-бледные руки продолжали вгрызаться в каменистую почву.

Вэй Усянь закрыл глаза. Слова Лань Чжаня до сих пор стояли в ушах, как звон Бичэня. «Ты потерял всякий стыд». Эти слова ранили больнее, чем клеймо ордена Вэнь на груди. Лань Ванцзи, символ благородства и чистоты, смотрел на него так, словно Вэй Ин был гниющим трупом, который еще смеет дышать.

– Он прав, – прошептал Вэй Усянь, сжимая в руке Чэньцин. – Стыда у меня не осталось. Осталась только злость.

Через несколько недель живот стал заметнее. Вэй Усянь перестал спускаться в Илин. Он боялся столкнуться с кем-то из заклинателей, боялся, что его слабость заметят те, кто жаждал его смерти. Но запасы еды для стариков и женщин клана Вэнь, которых он приютил, таяли. Ему пришлось снова надеть многослойные одежды, туго перетянуть пояс — так, что дыхание перехватывало, а внутри всё протестующе сжималось, — и спуститься вниз.

Рынок Илин встретил его шумом и суетой. Вэй Усянь старался держаться в тени, натянув на голову капюшон. Но судьба, казалось, решила окончательно добить его.

– Вэй Усянь?

Голос был резким, полным недоверия и скрытой угрозы. Цзян Чэн.

Вэй Усянь замер. Он медленно обернулся, стараясь дышать ровно. Его шиди стоял в окружении адептов Юньмэн Цзян. Лицо Цзян Чэна было бледным, глаза горели лихорадочным блеском. После сожжения Пристани Лотоса он стал еще более вспыльчивым.

– Цзян Чэн, – Вэй Усянь попытался улыбнуться, но губы не слушались. – Какими судьбами в наших краях?

Цзян Чэн сделал шаг вперед, и его брови сошлись на переносице. Он был альфой, пусть и не таким чувствительным, как Лань Ванцзи, но близость Вэй Усяня ударила по его чувствам, как таран.

– От тебя несет... – Цзян Чэн запнулся, оглядывая Вэй Ина с ног до головы. – Что это за вонь? И почему ты так оделся? В этой жаре ты укутан, как старик.

– Здесь, в Илин, свои моды, – Вэй Усянь отступил на полшага, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. – Темная энергия, знаешь ли, плохо влияет на цвет лица. Приходится прятаться.

– Не лги мне! – выкрикнул Цзян Чэн, хватая его за плечо. – Я чую... я чую чужих альф. И не одного. Вэй Усянь, ты что, совсем свихнулся? Ты сбежал с этой горы, чтобы... чтобы что? Стать подстилкой для бродячих псов?

Вэй Усянь почувствовал, как внутри него поднимается ледяная волна ярости. Он резко сбросил руку Цзян Чэна.

– Какое тебе дело, глава ордена Цзян? Ты сам сказал, что я больше не принадлежу к твоему клану. Мое тело — мое дело. Кого я впускаю в свою постель, тебя не касается.

Цзян Чэн замахнулся, его рука дрожала от гнева.

– Ты позоришь память моих родителей! Ты омега, Вэй Усянь! Ты должен был скрывать это, беречь себя, а ты... ты пахнешь как притон в Цишани!

Вэй Усянь вздрогнул. Притон в Цишани. Цзян Чэн попал в самую рану, даже не зная об этом. Да, именно так он и пах — как место, где его ломали.

– Если ты закончил свои нотации, я пойду, – холодно бросил Вэй Усянь. – У меня много дел. Нужно кормить моих «псов».

Он развернулся и быстро зашагал прочь, чувствуя на своей спине жгучий взгляд Цзян Чэна. Он слышал, как адепты шептались за его спиной: «Старейшина Илин... говорят, он сошел с ума от похоти», «Видели, как он прячет живот? Нагулял от мертвецов, не иначе».

Вернувшись на Луанцзан, Вэй Усянь едва успел добежать до Пещеры Усмирения Демонов, прежде чем его вывернуло желчью. Он упал на колени, хватаясь за живот.

– За что? – прошептал он, ударяя кулаком по холодному камню. – За что ты так со мной, Лань Чжань? Почему ты поверил в самое худшее?

Он вспомнил их последнюю встречу. Взгляд Лань Ванцзи был не просто осуждающим — он был брезгливым. Ханьгуан-цзюнь, который всегда стремился к истине, в этот раз удовольствовался поверхностной ложью его запаха.

***

Прошло еще два месяца. Зима в Илин была суровой. Холод пробирался под кожу, а темная энергия горы становилась всё более агрессивной, чувствуя слабость своего хозяина.

Вэй Усянь почти не вставал с постели, сооруженной из сухой травы и старых одеял. Его живот теперь был отчетливо виден, и скрывать его под одеждой становилось невозможно. Вэнь Цин, единственная, кто знала правду, каждый день приносила ему горькие отвары.

– Тебе нужно пить это, – говорила она, сурово поджимая губы. – Ребенок забирает твои последние силы. Если ты не будешь поддерживать себя, ты умрешь во время родов.

– Пусть, – вяло отзывался Вэй Усянь. – Главное, чтобы он... чтобы это существо не было похоже на них.

– Оно будет похоже на тебя, – отрезала Вэнь Цин. – Ты его носишь. Ты даешь ему жизнь. Не смей сдаваться.

В один из таких вечеров, когда метель завывала снаружи, Вэй Усянь услышал странный звук у входа в пещеру. Это не был шаг мертвеца. Это был четкий, размеренный шаг человека, владеющего техникой легкости.

Вэй Усянь с трудом приподнялся, нащупывая Чэньцин.

– Кто здесь?

В проеме показалась фигура в белом. Снежинки таяли на дорогих одеждах, а в руках сиял меч, чей свет разгонял вечный сумрак пещеры.

Лань Ванцзи.

Он стоял неподвижно, глядя на Вэй Усяня. Его лицо было бледнее обычного, а в глазах читалось смятение, которое он не мог скрыть.

– Ты... – Вэй Усянь попытался натянуть одеяло повыше, но было поздно. Лань Ванцзи уже увидел.

Ханьгуан-цзюнь медленно подошел ближе. Запах сандала, чистый и благородный, наполнил пещеру, вытесняя вонь гнили. Но для Вэй Усяня этот запах был пыткой.

– Вэй Ин, – голос Лань Ванцзи был тихим, почти шепотом. – Зачем ты здесь? Почему не в городе?

– Ты сам знаешь, почему, Лань Чжань, – Вэй Усянь откинулся на стену, тяжело дыша. – Благородные заклинатели не любят таких, как я. А здесь мне никто не мешает... «развлекаться».

Лань Ванцзи опустил взгляд на его живот. Его пальцы на рукояти меча дрогнули.

– Я пришел... – он запнулся. – Я пришел сказать, что орден Лань может взять тебя под защиту. Если ты откажешься от пути тьмы.

Вэй Усянь расхохотался, и этот смех перешел в болезненный кашель.

– Под защиту? Ты хочешь притащить беременную «шлюху» в Облачные Глубины? Твой дядя Лань Цижэнь умрет от удара на месте. Или ты хочешь запереть меня в какой-нибудь башне, чтобы я не смущал своим видом твоих праведных братьев?

– Вэй Ин, не говори так, – в голосе Лань Ванцзи прорезалась боль. – Я не... я не верю, что ты сделал это добровольно.

Вэй Усянь замер. Его сердце пропустило удар.

– Что? Что ты сказал?

Лань Ванцзи сделал еще шаг, сокращая расстояние между ними.

– Я много думал после нашей встречи. Твой запах... он не такой, как у тех, кто ищет удовольствий. В нем — отчаяние. Вэй Ин, скажи мне правду. Кто это сделал?

Вэй Усянь почувствовал, как в горле встал ком. Он хотел закричать, хотел выгнать его, но вместо этого из его глаз брызнули слезы. Впервые за долгое время он не смог удержать маску.

– А какая разница, Лань Чжань? – прохрипел он. – Какая разница, кто? Их было много. Вэнь Чао, его прихвостни... они смеялись, Лань Чжань. Они говорили, что омега-заклинатель — это просто хорошая игрушка. Они сломали мой меч, они бросили меня в яму...

Лань Ванцзи упал на колени рядом с его постелью. Бичэнь с глухим стуком упал на камни. Лань Чжань протянул руку, колеблясь, а затем осторожно коснулся щеки Вэй Усяня. Его ладонь была теплой и невероятно нежной.

– Почему ты не сказал? – прошептал он, и в его голосе было столько раскаяния, что Вэй Усянь едва не задохнулся. – Почему ты позволил мне думать...

– Потому что так проще! – выкрикнул Вэй Усянь, захлебываясь слезами. – Проще быть падшим грешником, чем жертвой, которую все жалеют! Я не хотел твоей жалости, Лань Чжань! Я хотел, чтобы ты ненавидел меня, потому что твоя ненависть была честнее, чем то, что я чувствовал к самому себе!

Лань Ванцзи не отстранился. Напротив, он подался вперед и прижал Вэй Усяня к себе, окутывая его своим теплом. Темная энергия Луанцзан зашипела, сталкиваясь с чистой аурой Ханьгуан-цзюня, но Лань Ванцзи было все равно.

– Прости меня, – шептал он в волосы Вэй Ина. – Прости, что не нашел тебя раньше. Прости, что поверил своим глазам, а не сердцу.

Вэй Усянь вцепился в его белые одежды, пачкая их грязью и слезами. Ребенок внутри него толкнулся — резко, требовательно. Лань Ванцзи вздрогнул, почувствовав это движение через слои ткани.

Он отстранился лишь на мгновение, чтобы положить ладонь на живот Вэй Усяня. Его лицо, обычно неподвижное, сейчас выражало целую гамму чувств: ужас от осознания того, как этот ребенок был зачат, и странную, почти болезненную нежность к самому Вэй Ину.

– Мы уходим отсюда, – твердо сказал Лань Ванцзи.

– Нет, – Вэй Усянь покачал головой, вытирая лицо рукавом. – Я не могу. Здесь люди Вэнь. Они невиновны. Если я уйду, их убьют. И я... я не могу войти в твой мир таким. Я — Старейшина Илин. Я — монстр.

– Ты — Вэй Ин, – Лань Ванцзи взял его руки в свои. – И ты не один.

– Ты не понимаешь, – Вэй Усянь горько улыбнулся. – Этот ребенок... он будет напоминанием о моем позоре. Каждый раз, когда я буду смотреть на него, я буду видеть их лица. Как ты сможешь смотреть на него?

Лань Ванцзи посмотрел ему прямо в глаза.

– Я буду видеть только тебя. И я защищу вас обоих. Даже если мне придется пойти против всего мира.

Вэй Усянь хотел поверить. Хотел бросить всё и уйти за этим светом, который предлагал ему Лань Чжань. Но он знал, что мир заклинателей не прощает. Он знал, что их ждет война, осуждение и, возможно, смерть.

– Уходи, Лань Чжань, – тихо сказал он, высвобождая руки. – Спасибо, что пришел. Спасибо, что... понял. Но мое место здесь. В тени.

– Я не оставлю тебя, – Лань Ванцзи поднялся, подбирая меч. Его взгляд снова стал холодным и решительным, но теперь этот холод был направлен не на Вэй Ина, а на тех, кто причинил ему боль. – Если ты остаешься, я останусь с тобой.

– Ты с ума сошел! – Вэй Усянь попытался встать, но резкая боль в спине заставила его охнуть и сесть обратно. – Тебя объявят предателем! Твой брат...

– Брат поймет, – отрезал Лань Ванцзи. – А если нет... значит, мой путь тоже лежит через тьму.

Он сел на край постели и начал настраивать гуцинь, который внезапно появился в его руках. Первые звуки «Очищения» поплыли под сводами пещеры, усмиряя мечущиеся тени и даруя Вэй Усяню мгновение покоя, которого он не знал долгие месяцы.

Вэй Усянь смотрел на него — безупречного, чистого, великого Ханьгуан-цзюня, который добровольно опустился в грязь Луанцзан ради него.

– Ты глупец, Лань Чжань, – прошептал он, закрывая глаза под звуки музыки.

– Возможно, – ответил тот, не прерывая игры.

В ту ночь метель за стенами пещеры утихла, но в сердцах обоих только начинался настоящий шторм. Вэй Усянь знал, что впереди — только боль и борьба. Но впервые за долгое время запах сандала казался ему не ядом, а единственным лекарством, способным залечить раны его изнасилованной души.

Он заснул под звуки гуциня, прижимая руку к животу. Ребенок затих, словно тоже прислушиваясь к музыке человека, который решил стать его щитом, несмотря на то, что в его жилах текла кровь врагов.

А Лань Ванцзи продолжал играть, глядя на спящего омегу. В его голове уже зрел план. Он не мог забрать Вэй Ина силой, но он мог приносить ему еду, лекарства и свою силу. Он мог стать его тенью, его защитником. И если мир назовет Вэй Усяня шлюхой, Лань Ванцзи будет тем, кто первым обнажит меч против каждого, кто посмеет это произнести.

Потому что любовь Ханьгуан-цзюня была такой же абсолютной, как и его принципы. И теперь эти принципы требовали только одного: спасти того, кого он едва не потерял из-за собственной гордыни и ослепляющей чистоты.