← Назад к обзору

Забава

Шепот кожи и бисерный блеск

После того бурного вечера, когда Эдуард окончательно закрыл вопрос с ее отцом, в доме воцарилась странная, почти звенящая тишина. Это не была тишина перед бурей — скорее, затишье после долгого шторма, когда волны еще лениво лижут берег, но разрушительная сила уже ушла вглубь океана. Эмили чувствовала, как внутри нее что-то окончательно улеглось. Она больше не была беглянкой. Она была хозяйкой — этого дома, этого мужчины и своей собственной жизни.

Прошло три дня. На улице зарядил мелкий, по-осеннему нудный дождь, превративший поместье Эдуарда в уединенный остров, отрезанный от остального мира пеленой тумана.

– Эди, мне кажется, сегодня идеальный вечер, чтобы вообще не выходить из гостиной, – Эмили потянулась, словно кошка, растянувшись на огромном диване перед камином.

На ней были короткие шорты и его старый джемпер с высоким горлом, в котором она почти тонула. Волосы, те самые золотистые кудри, были небрежно собраны в пучок, из которого выбивались непослушные пряди.

Эдуард сидел рядом, просматривая что-то в планшете, но его внимание явно было сосредоточено не на цифрах. Он отложил гаджет и посмотрел на нее — серьезно, внимательно, с той затаенной нежностью, которую позволял себе только наедине с ней.

– У тебя есть предложения по культурной программе? – он усмехнулся, протягивая руку и проводя тыльной стороной ладони по ее щеке.

– Да. Фильм, плед и полное отсутствие серьезных разговоров о бизнесе, – она лукаво прищурилась. – Я уже выбрала что-то старое и романтичное. Тебе понравится.

Он ничего не ответил, лишь притянул ее к себе, позволяя ей устроиться у него под боком. Они смотрели кино, но сюжет ускользал от обоих. В комнате было полутемно, только отсветы пламени в камине плясали на стенах, да тихий шелест дождя за окном подчеркивал их уединение.

Эмили чувствовала, как мерно бьется его сердце под ладонью. Она знала, что этот момент назревал давно. Их отношения, начавшиеся как опека и переросшие в глубокую привязанность, теперь требовали нового уровня честности. Между ними больше не было секретов, не было страха — оставалось только это физическое притяжение, которое с каждым часом становилось всё более невыносимым.

Она приподнялась и посмотрела ему в глаза. В карих омутах Эдуарда отражалось пламя камина, и в этом взгляде было столько невысказанного желания, смешанного с почти болезненным обожанием, что у нее перехватило дыхание.

– Эдуард, – прошептала она, касаясь губами его подбородка.

– Я здесь, – его голос стал хриплым, низким.

Он не стал спрашивать. Он просто накрыл ее губы своими — медленно, глубоко, пробуя на вкус ее готовность. Эмили ответила с неожиданной для самой себя страстью, обвивая руками его мощную шею. Фильм продолжал идти, герои на экране о чем-то спорили, но для них мир сузился до размеров этого дивана.

Они не говорили ни слова. Слова были лишними, они могли разрушить ту хрупкую атмосферу доверия, которую они выстраивали месяцами. Когда Эдуард осторожно потянул за край ее джемпера, она сама приподнялась, помогая ему избавиться от одежды.

В свете камина ее кожа казалась фарфоровой, почти светящейся. Она была миниатюрной, изящной, с тонкими запястьями и ключицами, которые хотелось обводить пальцами бесконечно. Эдуард, напротив, казался воплощением грубой, первобытной силы. Его широкие плечи, перевитые мышцами руки и шрамы — следы его опасной жизни — создавали резкий контраст с ее хрупкостью.

Он уложил ее на мягкие подушки, нависая сверху, но не перенося весь свой огромный вес на нее. Его руки, привыкшие к оружию и жестким рукопожатиям, теперь касались ее так, словно она была сделана из самого тонкого бисера, который мог рассыпаться от одного неверного движения.

– Ты уверена? – всё же спросил он, замирая в нескольких сантиметрах от ее лица. Его дыхание обжигало.

– Больше всего на свете, – выдохнула она, притягивая его к себе.

Однако то, что в книгах и фильмах казалось естественным и плавным, в реальности столкнулось с физиологической преградой. Эдуард был крупным мужчиной, атлетически сложенным, и его физическая мощь теперь стала для них обоих испытанием. Эмили же, несмотря на свои семнадцать лет и сформировавшуюся фигуру, оставалась слишком узкой, слишком нежной для такого напора.

Когда он попытался войти в нее, Эмили невольно вскрикнула, вцепившись пальцами в его плечи. Ее глаза широко распахнулись, в них отразился шок от резкого ощущения полноты и растяжения.

– Тише, маленькая, тише... – Эдуард замер, его лоб покрылся испариной. Он чувствовал, как его собственное тело требует продолжения, но страх причинить ей настоящую боль был сильнее инстинкта.

– Всё хорошо, Эди... просто... – она судорожно глотнула воздух. – Ты такой большой.

Он попытался продвинуться чуть глубже, действуя максимально осторожно, но каждый миллиметр давался с трудом. Он чувствовал, как ее мышцы непроизвольно сжимаются, пытаясь защититься от вторжения. Она была слишком узкой, словно само ее тело еще не могло поверить, что впускает кого-то настолько масштабного.

– Черт, – прошептал он, отстраняясь на мгновение, чтобы перевести дух. – Эмили, я боюсь разорвать тебя.

– Не останавливайся, – она закусила губу, в ее глазах стояли слезы, но это были не слезы боли, а слезы предельного напряжения. – Я хочу этого. Я хочу принадлежать тебе полностью.

Эдуард закусил челюсти так, что заходили желваки. Ему пришлось приложить невероятные усилия воли, чтобы контролировать каждое движение своего тела. Он начал двигаться крошечными толчками, буквально по миллиметру завоевывая пространство. Он мучился, видя, как она морщится, как ее пальцы судорожно сжимают покрывало.

– Расслабься, милая, просто дыши со мной, – он начал целовать ее лицо, глаза, виски, стараясь отвлечь ее от физического дискомфорта.

Прошло, казалось, вечность, прежде чем ему удалось войти хотя бы наполовину. Это было похоже на попытку втиснуть океан в узкое русло реки. Эдуард чувствовал, как его собственное тело дрожит от напряжения, а пот катится по спине. Он был опытным мужчиной, но сейчас чувствовал себя неуклюжим подростком, потому что никогда прежде не испытывал такой ответственности за чужую целостность.

Эмили постепенно начала привыкать. Она чувствовала его жар, его силу, его желание, которое он так отчаянно сдерживал ради нее. И эта его забота, эта борьба с самим собой трогала ее больше, чем любые слова.

– Вот так... – прошептал он, когда почувствовал, что она начала медленно подстраиваться под его ритм. – Ты справляешься, маленькая.

Она обхватила его ногами, стараясь раскрыться как можно сильнее, и в какой-то момент барьер боли начал трансформироваться во что-то иное — тягучее, жаркое, заполняющее всё ее существо.

– Эдуард... – ее голос сорвался на стон.

Он больше не мог сдерживаться. Убедившись, что она готова, он совершил последний, решающий толчок, окончательно соединяя их тела. Эмили вскрикнула, но на этот раз в этом крике было больше облегчения, чем страдания.

Они замерли, прижавшись друг к другу, тяжело дыша. В комнате по-прежнему мерцал камин, а на экране телевизора уже шли финальные титры, которые никто не видел.

– Ты в порядке? – он приподнял ее голову, заглядывая в глаза с тревогой.

– Я счастлива, – она слабо улыбнулась, проводя ладонью по его влажным волосам. – Ты был прав, ты действительно слишком большой для меня. Но мне это нравится. Мне нравится, что ты заполняешь меня всю, не оставляя места ни для чего другого.

Эдуард прижался лбом к ее лбу.

– Я думал, у меня сердце остановится от страха, что я сделаю тебе больно. Ты такая крошечная, Эмили. Иногда мне кажется, что я могу сломать тебя просто крепким объятием.

– Ты не сломаешь, – она потянулась к его уху и прошептала: – Я сделана из того же теста, что и ты. Просто в другой обертке.

Они пролежали так долго, наслаждаясь близостью, которая теперь стала абсолютной. Физическая преграда была преодолена, и это стало последним кирпичиком в стене, защищающей их мир.

Позже, когда они, укутавшись в один огромный плед, пили чай, глядя на угасающие угли, Эдуард внезапно сказал:

– Завтра приедет ювелир.

Эмили удивленно подняла бровь.

– Зачем? У меня уже есть кольцо.

– Я хочу заказать для тебя что-то особенное. Что-то, что будет напоминать о сегодняшнем вечере. И я подумал... может, это будет колье из платины и мелких бриллиантов, имитирующих твой бисер? Чтобы ты могла носить его всегда, даже когда не плетешь свои украшения.

Эмили рассмеялась и прижалась к нему плотнее.

– Эди, ты неисправим. Ты пытаешься превратить всё в драгоценности.

– В моем мире только драгоценности имеют ценность, – он серьезно посмотрел на нее. – А ты — самая редкая из них. И теперь, когда ты официально моя, я намерен охранять тебя еще тщательнее.

– Даже от самой себя? – подколола она его.

– Особенно от твоей привычки сидеть на холодном полу, – хмыкнул он, подхватывая ее на руки. – Пойдем в спальню. Там кровать мягче, и я обещаю быть... чуть менее разрушительным.

Она обняла его за шею, чувствуя на запястье тот самый браслет из бисера, который он так и не снял. Этот синий ободок на его мощной руке был для нее важнее любых бриллиантов. Он был символом того, что этот огромный, опасный человек добровольно сдался в плен ее нежности.

Этой ночью дождь продолжал стучать по крыше, но внутри дома было тепло и уютно. Эмили засыпала на плече Эдуарда, чувствуя себя в полной безопасности. Она знала, что впереди их ждет еще много трудностей — враги Эдуарда не исчезли, а ее прошлое всё еще могло напомнить о себе. Но теперь, когда она познала его не только душой, но и телом, она знала: они справятся.

Потому что любовь — это тоже своего рода плетение. Узелок за узелком, бусина за бусиной, они создавали узор своей общей жизни, в котором не было места страху, а была только бесконечная, всепоглощающая страсть, которой они теперь владели вдвоем.

Эдуард еще долго не спал, прислушиваясь к ее ровному дыханию. Он смотрел на свои руки и удивлялся тому, как легко эта маленькая девушка смогла приручить монстра внутри него. Он знал, что ради нее он сделает что угодно — сожжет города или построит замки. Но самое главное он уже сделал: он дал ей дом, где она могла просто быть собой — кудрявой блондинкой с голубыми глазами, которая плетет бисер у ног мафиози и делает его самым счастливым человеком на земле.