← Назад к обзору

Запретная влюблённость или просто игра

Шепот присяги и горечь полыни

Май в кадетском корпусе всегда пахнет одинаково: свежевыкрашенными бордюрами, гуталином и щемящей тревогой скорого расставания. Но для Алёны этот май стал сезоном оголенных нервов. После той ночи под дождем, когда Ростик ворвался в её комнату, оставив на ковре лужи воды, а в душе — выжженное поле, реальность окончательно раскололась.

Она шла по коридору, прижимая к груди классный журнал пятого «Б». Её маленькие кадеты сегодня были особенно шумными, предчувствуя летние каникулы, но Алёна почти не слышала их звонких голосов. В ушах всё еще стоял хриплый шепот Ростика: «Полторы тысячи километров».

На лестничном пролете она едва не столкнулась с капитаном Серовым. Он, как обычно, расплылся в приветливой, чуть покровительственной улыбке, которая в последнее время вызывала у Алёны лишь глухое раздражение.

– Алёна Игоревна, осторожнее! Вы словно в облаках витаете, – он придержал её за локоть, и она вежливо, но решительно отстранилась. – Кстати, вы слышали новости? Наш главный смутьян, кадет Ростислав, идет на золотую медаль. Кто бы мог подумать, что у этого сорванца хватит дисциплины на финишную прямую.

– Он всегда был способным, Игорь Петрович, – сухо ответила Алёна, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Просто его энергия не всегда находила правильное русло.

– Ну, теперь-то русло определено. Южное направление, артиллерийское училище. Суровое место, там из него быстро всю дурь выбьют, – Серов хмыкнул, поправляя фуражку. – А вы что же, неужели расстроены? Ваши-то орлы еще долго будут под вашим крылом.

– Я просто устала, конец года, – Алёна заставила себя улыбнуться той самой «профессиональной» улыбкой, которой научилась за два года работы. – Извините, мне нужно проверить конспекты.

Она почти сбежала в свой кабинет, закрыла дверь и прислонилась к ней лбом. «Суровое место». «Выбьют дурь». Сердце сжалось от почти физической боли. Она представляла Ростика там — среди чужих людей, в строгой казарме, где его искрящаяся радость жизни будет считаться нарушением устава. Как он выживет без её взгляда? Как она выживет без его нелепых историй?

Вечером, когда корпус затих, готовясь к отбою, Алёна вышла на задний двор. Это было рискованно, но потребность вдохнуть воздуха, не отравленного запахом хлорки и дисциплины, была сильнее страха. Она знала, что одиннадцатые классы сейчас на стадионе — у них официальный час личного времени перед сном.

Она встала в тени старых лип, откуда открывался вид на беговые дорожки. Ростик был там. Он не бегал, не играл в футбол с остальными. Он сидел на трибуне, глядя куда-то вдаль, за бетонный забор, где зажигались огни города. Его фигура казалась непривычно одинокой.

Алёна не собиралась подходить. Она просто хотела посмотреть на него, запомнить этот профиль, этот разворот плеч. Но он, словно почувствовав её присутствие, резко обернулся. Его взгляд безошибочно нашел её в темноте деревьев.

Он не встал, не подал знака. Но через минуту он спрыгнул с трибуны и, делая вид, что просто разминается, трусцой направился в сторону сада.

– Вы с ума сошли, – прошептал он, оказавшись по другую сторону низкой ограды, отделяющей стадион от парковой зоны. – Здесь патруль Серова пройдет через пять минут.

– Я знаю, – Алёна шагнула из тени. – Я просто... я не могла сидеть в четырех стенах. Ростик, это правда? Артиллерийское?

Он помрачнел, и на его лице отразилась та самая взрослая горечь, которая так пугала её в последнее время.

– Правда. Отец надавил. Сказал, что пехота — это для тех, у кого мозгов нет, а артиллерия — бог войны. Он уже и с начальником училища созвонился. У меня нет выбора, Алёна.

– Выбор есть всегда, – тихо заметила она, касаясь пальцами холодных прутьев ограды.

– Не в моей семье. Если я сейчас взбунтуюсь, он лишит меня всего. И дело не в деньгах, ты же знаешь. Он просто перестанет считать меня сыном. А я... я хочу доказать ему, что я чего-то стою. И тебе хочу доказать.

Ростик просунул руку сквозь прутья и накрыл её ладонь своей. Его кожа была горячей, несмотря на вечернюю прохладу.

– Знаешь, о чем я думал сейчас на трибуне? – Он придвинулся ближе, так что она чувствовала его дыхание. – О том, что эти полторы тысячи километров — это мой экзамен. Если я выдержу, если не сломаюсь и не забуду вкус твоих губ в этой степной пыли, значит, я достоин быть рядом с тобой.

– Ты и так достоин, глупый, – у Алёны перехватило дыхание. – Мне не нужны твои подвиги. Мне просто нужно знать, что ты где-то есть. Что ты жив и... что ты всё еще мой Ростик.

– Я буду твоим, – твердо пообещал он. – Даже если меня зашлют на край света. Алёна, послушай. У нас осталась одна неделя. Всего семь дней.

– Я знаю.

– В субботу будет бал выпускников. Традиция, будь она неладна. Офицеры будут с женами, преподаватели — при параде. Ты ведь придешь?

– Я обязана быть там, Ростик. Это часть моей работы.

– Нет, приди не как воспитательница. Надень то платье, в котором ты была в парке. Пожалуйста. Я хочу, чтобы мой последний танец в этом чертовом корпусе был с тобой.

– Это невозможно, – Алёна покачала головкой, чувствуя, как паника подступает к горлу. – По уставу кадеты танцуют с приглашенными девушками из города или со своими одноклассницами из женской гимназии. Если я выйду с тобой на середину зала...

– Плевать на устав! – Его голос сорвался на резкий шепот. – Пусть это будет мой последний вызов этой системе. Один танец, Алёна. Пять минут. Неужели ты мне откажешь?

Она смотрела в его глаза — два горящих угля в сумерках. В них было столько отчаяния и столько любви, что её «правильный» внутренний стержень окончательно надломился.

– Хорошо. Один танец.

– Спасибо, – он сжал её руку так сильно, что стало больно, но эта боль была ей в радость. – А теперь уходи. Быстро. Я слышу шаги.

Алёна скрылась в тени деревьев за секунду до того, как на дорожку вышел дежурный патруль. Сердце колотилось в горле, а на ладони всё еще сохранялось ощущение его горячей кожи.

Всю следующую неделю корпус жил в лихорадочном ожидании. Репетиции марша, примерки кителей, бесконечные наставления. Алёна видела Ростика лишь издалека. Он казался собранным и спокойным, но она знала: это затишье перед бурей.

Суббота наступила внезапно, обрушившись на город душным зноем. Актовый зал был украшен гирляндами и цветами, оркестр настраивал инструменты. Алёна стояла перед зеркалом в своей комнате, глядя на свое отражение. На ней было темно-синее шелковое платье, которое подчеркивало её хрупкость и делало глаза почти прозрачными. Она распустила волосы, позволив им тяжелыми волнами лечь на плечи. Сегодня она не была «мамой» для пятиклашек. Сегодня она была просто девушкой, которая идет на свидание со своей судьбой.

Когда она вошла в зал, музыка уже гремела. Пары кружились в вальсе. Офицеры в парадной форме выглядели величественно, их жены в пышных платьях — нарядно. Алёна встала у стены, стараясь не привлекать внимания.

Она увидела его почти сразу. Ростик стоял в окружении одноклассников. В парадном мундире, с золотыми аксельбантами, он выглядел невероятно взрослым. Он не танцевал. Он просто ждал.

Их взгляды встретились через весь зал. В этот момент музыка сменилась на медленную, тягучую мелодию. Ростик отделился от группы друзей и направился прямо к ней. Алёна видела, как замерли офицеры, как капитан Серов нахмурился, как Савельев удивленно поднял брови.

Он подошел и замер, вытянувшись во фрунт, но в его глазах плясали черти.

– Алёна Игоревна, разрешите пригласить вас на танец? – Его голос прозвучал громко и четко, перекрывая гул голосов.

Вокруг воцарилась тишина. Это был вызов. Прямой, дерзкий, немыслимый.

– Разрешаю, кадет, – тихо ответила она, вкладывая свою дрожащую руку в его ладонь.

Они вышли в центр круга. Ростик положил руку ей на талию, и Алёна почувствовала, как по залу пронесся шепоток. Ей было всё равно. В этот момент существовали только они двое и эта музыка, которая казалась прощальным гимном их несбывшейся мечте.

– Ты сумасшедший, – прошептала она, когда они начали медленно кружиться.

– Я знаю, – он улыбнулся, и эта улыбка была самой нежной из всех, что она видела. – Посмотри на Серова. У него сейчас фуражка лопнет от злости.

– Ростик, это же скандал. Завтра все будут об этом говорить.

– Пусть говорят. Завтра я буду уже далеко. А сегодня... сегодня ты здесь. Со мной. Ты пахнешь ландышами, Алёна. Я заберу этот запах с собой в свои степи.

Он прижал её к себе чуть крепче, чем позволяли приличия. Его дыхание обжигало ухо.

– Ты будешь писать мне? – спросил он, и в его голосе снова прорезалась та самая мальчишеская уязвимость.

– Каждый день. Буду рассказывать, как ведут себя твои преемники в пятом классе. Буду писать о погоде, о книгах... о том, как я жду.

– Я буду звонить при каждой возможности. Даже если придется воровать телефон у старшины. Алёна, я серьезно. Не вздумай сдаться. Не вздумай поверить, что это было зря.

Танец закончился слишком быстро. Музыка смолкла, и Ростик, галантно поклонившись, отступил на шаг. На мгновение он задержал её руку в своей, незаметно для окружающих коснувшись губами её запястья.

– Спасибо за танец, Алёна Игоревна.

Он развернулся и ушел, не оглядываясь. Алёна осталась стоять посреди зала, чувствуя на себе десятки осуждающих и любопытных взглядов. Но ей было плевать. Внутри неё горел тот самый огонь, который он зажег, и этого пламени должно было хватить на долгие месяцы разлуки.

Утро выпуска было серым и прохладным. На плацу выстроился весь корпус. Алёна стояла в задних рядах, кутаясь в легкий плащ. Церемония шла своим чередом: речи, вручение аттестатов, прощание со знаменем.

Когда Ростик выходил вперед, чтобы получить свою медаль, он на долю секунды задержал взгляд на ней. Это был не взгляд кадета — это был взгляд мужчины, который знает свою цель.

А потом был марш. Последний марш по родному плацу.

– И-и-и... раз! И-и-и... раз! – чеканил голос подполковника Савельева.

Выпускники шли ровными коробками. На повороте, когда строй одиннадцатого «Б» поравнялся с трибуной преподавателей, Ростик вдруг сделал то, чего никто не ожидал. Он не просто отдал честь. Он выхватил из-за пазухи небольшую веточку полыни — горькой, серой травы, которую он, видимо, сорвал утром у забора — и незаметно, ловким движением фокусника, бросил её к ногам Алёны.

Этот жест остался незамеченным для большинства, но Алёна видела. Она видела эту горькую траву на сером асфальте — символ его будущей службы, символ их трудной, «полынной» любви.

Через час автобусы начали отъезжать от КПП. Ростик сидел у окна в последнем автобусе. Он не махал рукой, не кричал. Он просто прижал ладонь к стеклу. Алёна стояла у ворот и смотрела, как пыль поднимается за колесами, скрывая из виду того, кто стал её жизнью.

Она вернулась в свою комнату, села на кровать и открыла шкатулку, где лежала его кокарда. Рядом она положила ту самую веточку полыни, которую подобрала на плацу.

В комнате пахло дождем и горечью.

– Я буду ждать, – прошептала она в пустоту. – Слышишь? Я буду ждать.

За окном начинался новый день. Пятиклашки шумели в коридоре, требуя внимания. Жизнь в корпусе продолжалась по уставу. Но для Алёны этот устав больше не имел власти. Потому что её сердце теперь билось в ритме шагов кадета, который уезжал всё дальше и дальше, увозя с собой её душу.

Вечером пришло первое сообщение. Короткое, как выстрел: «Доехал. Тут жара и песок. Но полынь пахнет тобой. Люблю. Твой Р.»

Алёна прижала телефон к груди и впервые за этот бесконечный день заплакала. Это были не слезы слабости. Это были слезы силы, которая теперь будет вести её через дни, недели и месяцы ожидания.

Она подошла к окну и посмотрела на пустой плац. Там, в сумерках, ей на мгновение показалось, что она видит высокую фигуру с шальными глазами.

– Возвращайся, – выдохнула она на стекло. – Только возвращайся.

Гравитация разлуки была сильной, но их притяжение оказалось сильнее. И Алёна точно знала: через полторы тысячи километров, через годы муштры и залпы орудий, он вернется. Потому что полынь всегда возвращается к своим корням. А он всегда вернется к ней.