← Назад к обзору

Застывший во сне

Хрупкий закон тяготения

Утро следующего дня принесло не долгожданную суету воссоединения, а хриплое, надсадное дыхание и тревожный вой приборов.

Организм Аарона, больше двух десятилетий пребывавший в стерильном вакууме искусственного сна, оказался совершенно беззащитен перед внешним миром. Стоило отключить фильтрацию и дать легким работать самостоятельно, как в ослабленную дыхательную систему проникла банальная госпитальная микрофлора.

К семи утра температура подскочила до тридцати девяти и двух. Аарон метал лицо по влажной подушке, его тонкие пальцы судорожно комкали простыни, а из горла вырывался сухой, свистящий кашель.

– Пневмония. Первая стадия, очаговая в нижней доле правого легкого, – голос Джордана Купера был сухим, но руки действовали с молниеносной точностью. Он ввел антибиотик нового поколения в катетер на сгибе локтя юноши. – Ничего критического для современной медицины, но его иммунитет сейчас — как у новорожденного. Никаких посетителей. Никаких потрясений. Любой лишний микроб или эмоциональный всплеск загонит его обратно в сепсис.

Эндрю, который так и не уехал домой и провел ночь на жестком стуле в углу палаты, поднялся. В его темных глазах плескалась холодная, опасная тьма.

– Я остаюсь, – отчеканил он.

– Ты — да, – Купер поправил кислородную канюлю в носу Аарона. – Ты сидишь молча и не отсвечиваешь. А всем остальным передай: если хоть одна живая душа переступит порог этого крыла до конца недели, я лично спущу охрану.

Эндрю молча достал телефон и отправил в групповой чат всего два слова: «Визит отменяется».

Следующие десять дней превратились в тягучую борьбу за каждый вдох. Но препараты двадцать первого века творили то, что двадцать лет назад казалось фантастикой: нанокапсулы целенаправленно уничтожали бактериальный очаг, жаропонижающие действовали мягко, и уже к исходу второй недели хрипы в груди Аарона растворились. Лихорадочный румянец сошел, оставив чистую, фарфоровую бледность, а дыхание вновь стало ровным и глубоким.

Когда Джордан наконец дал добро, ноябрьское солнце едва пробивалось сквозь плотные облака.

Они приехали без предупреждения о точном часе, но Аарон знал, что этот день настанет. Он сидел на застеленной койке, одетый в темно-синий вязаный джемпер, который ему привез Нил. Рукава были чуть длинноваты и закрывали ладони до половины пальцев.

Дверь распахнулась почти беззвучно.

В палату вошли Лисы. Но не те Лисы, которых Аарон оставил на влажном асфальте кампуса.

Они пришли без детей. И, разумеется, без Кевина. Никто из них не нашел в себе смелости вывалить на девятнадцатилетнего парня факт существования целого поколения потомков, пока он сам не встал уверенно на ноги. А Кевин… имя Дэя в этой палате было табуировано на фундаментальном уровне.

Впереди всех шел Ники. Он постарел, набрал вес в плечах, вокруг его карих глаз залегли глубокие лучики морщин, но в волосах еще горел знакомый блеск. Следом за ним шли Мэтт Бойд — огромный, с широкой серебристой проседью в бороде; Дэн — ее осанка оставалась царственной, но в чертах лица появилась мягкая, материнская строгость; и Элисон, сохранившая точеную фигуру благодаря лучшим косметологам мира, но чей взгляд выдавал зрелую, уставшую от потерь женщину.

Они замерли у порога, словно наткнулись на невидимую стену.

Перед ними сидел мальчик. Тот самый Аарон, который ворчал на утренних пробежках, зубрил латынь на заднем сиденье автобуса и прятал глаза за светлой челкой. Ни единой морщины. Ни одного седого волоса. Время не посмело тронуть его.

– О боже… – всхлипнул Ники.

Его лицо исказилось, и сорокадвухлетний мужчина, не удержавшись, бросился вперед, падая на колени прямо перед кроватью. Он обхватил Аарона за талию, уткнувшись мокрым лицом в мягкую ткань его джемпера, и зарыдал в голос — громко, отчаянно, выпуская наружу двадцать один год похороненной вины и траура.

– Аарон… Аарони… ты живой… господи, ты живой…

Аарон вздрогнул от неожиданности, неловко замер, но затем его тонкая ладонь осторожно опустилась на широкую, вздрагивающую спину кузена.

– Ники, перестань, – пробормотал он, и в его голосе прорезалась та самая колючая нотка, от которой у Мэтта за спиной перехватило дыхание. – Ты меня задушишь, идиот. Я только что вылечил пневмонию.

– Прости, прости, – Ники поднял заплаканное, покрасневшее лицо, жадно вглядываясь в черты кузена. – Ты такой… ты совсем не изменился. Как это возможно? Как?..

– Медицина пока не может объяснить этот метаболический феномен, – спокойно произнес доктор Купер, стоявший у окна со скрещенными на груди руками. – Но факт остается фактом. Перед вами девятнадцатилетний юноша.

Дэн подошла ближе. Слезы блестели на ее ресницах, но она сдержала рыдания, лишь протянула руку и бережно коснулась плеча Аарона:

– Привет, бегунок.

– Привет, капитан, – тихо ответил Аарон, и в уголках его рта впервые за утро дрогнула слабая, искренняя улыбка.

Мэтт молча положил свою огромную ладонь поверх макушки Аарона, слегка взъерошив светлые пряди, как делал когда-то после удачных матчей, а Элисон, смахнув идеальным ноготком скатившуюся слезинку, усмехнулась:

– Ты всё такой же тощий, Миньярд. Придется обновить тебе гардероб за мой счет, иначе в этом барахле ты похож на сироту.

Это было странно, сюрреалистично и до боли неправильно. Они говорили о пустяках, избегая главных тем, но в воздухе висело ощущение трещины между мирами. Аарон чувствовал себя призраком, которого вытащили на семейный ужин к незнакомцам, носившую лица его друзей.

Спустя полчаса эмоциональных расспросов, когда первый шквал слез улегся, доктор Купер негромко кашлянул, привлекая к себе внимание.

– А теперь, господа, нам нужно обсудить сугубо юридические и практические вопросы, – произнес Джордан, беря со стола тонкую кожаную папку. – Аарон практически здоров и готов покинуть клинику. Но выйти на улицу просто так он не может.

Эндрю, стоявший до этого в тени дверного проема с непроницаемым лицом, оторвался от косяка:

– О чем ты говоришь, Купер? Я забираю его к себе.

– Не всё так просто, Эндрю, – покачал головой врач. – Два года назад Конгресс принял поправку к гражданскому кодексу. В связи с увеличением продолжительности жизни и нейробиологическими исследованиями порог полного юридического совершеннолетия был сдвинут. Теперь гражданин США считается дееспособным и взрослым с двадцати трех лет. До этого возраста человек признается лицом ограниченной дееспособности, требующим опекуна.

Аарон нахмурился, вскинув подбородок:

– Мне по документам сорок, черт возьми!

– По свидетельству о рождении — да, – мягко возразил Джордан. – Но государственная медицинская комиссия, которую я был обязан вызвать для подтверждения выхода из комы, зафиксировала твой биологический и психоэмоциональный статус. Твой мозг законсервирован на уровне девятнадцати лет. Физиология — девятнадцать. Официально ты возвращен в статус недееспособного учащегося. Тебе нужен официальный опекун.

– Я его брат-близнец, – отрезал Эндрю, и его голос опустился до ледяного рычания. – Вопрос закрыт. Он едет в Колумбию.

– Подожди, Эндрю, – вмешался Ники, поднимаясь с пола и вытирая щеки рукавом. – Я могу забрать его в Германию! У нас огромный дом, Эрик поможет оформить визу, мы сможем…

– Замолчите оба, – негромко, но властно оборвал их Нил.

Все повернулись к Джостену. Нил стоял рядом с Эндрю, глядя прямо на Аарона, и в его синих глазах читалась холодная, трезвая ясность.

– Подумайте головой, а не чувствами, – произнес Нил, положив руку на напряженное плечо мужа. – Эндрю, у нас в доме живут Джозеф и Майкл. Джозефу девятнадцать лет. Ты предлагаешь привезти Аарона — живого, травмированного, дезориентированного — в дом, где его ровесник зовет тебя папой? Ты думаешь, Аарону будет легко смотреть на то, как мы живем жизнью сорокалетних людей с взрослыми детьми, пока он пропустил свою собственную?

Аарон сжал ткань джемпера на коленях. Слова Нила ударили больно, прямо под дых, но это была правда. Мысль о том, чтобы оказаться за одним столом с сыновьями Эндрю, вызывала у него панический ужас.

– Ему нужно учиться, – продолжил Нил, не отводя взгляда. – Ему нужно заново войти в мир, привыкнуть к новым технологиям, законам, ритму. Нам всем за сорок. Мы для него — чужие старики, как бы горько это ни звучало. Ему нужно личное пространство, а не шум чужой семьи.

– И что ты предлагаешь, Джостен? – процедил Эндрю, опасно сузив глаза. – Сдать его в приют?

– Я предлагаю свою кандидатуру, – спокойно произнес доктор Купер.

В палате повисла тишина.

– Я наблюдаю Аарона двадцать один год, – Джордан подошел к койке юноши. – У меня есть лицензия, безупречная репутация и статус в комитете опеки. Мой дом находится в Пальметто, всего в трех кварталах от коттеджа Эндрю и Нила. Аарон сможет жить в тишине, приходить в себя, а вы сможете навещать его хоть каждый день.

Купер повернулся к самому Аарону:

– Я помог восстановить твои студенческие документы. С нового семестра ты сможешь начать обучение на медицинском факультете. Но дистанционно. Домашнее обучение через терминал. Никаких аудиторий, никаких любопытных взглядов и лишних вопросов прессы. Ты просто будешь учиться, как и мечтал.

Аарон медленно выдохнул. Мысль о тихом доме пожилого доктора, книгах и возможности учиться без давления казалась спасательным кругом в бушующем океане.

– Я согласен, – тихо сказал Аарон, глядя на брата. – Эндрю. Пожалуйста. Мне нужно время.

Эндрю смотрел на близнеца долгую, бесконечную минуту. Желваки на его челюсти ходили ходуном. Но, встретив умоляющий взгляд золотисто-карих глаз, Эндрю коротко, едва заметно кивнул.

– Три квартала, Купер, – бросил он врачу. – Если с его головы упадет хоть волос — я вспомню молодость.

***

Нью-Йорк, три дня спустя.

В офисе федерации экси пахло полиролью и кондиционированным воздухом. Кевин Дэй сидел за массивным столом из темного дуба, пытаясь сосредоточиться на отчете о предсезонных сборах. Но буквы расплывались перед глазами.

Прошло две недели с того момента, как пришло сообщение от Эндрю. Две недели ада.

Кевин почти не спал. Он просыпался среди ночи от собственного удушья, видя перед собой мокрый асфальт и искаженное болью лицо девятнадцатилетнего мальчика. Нил не брал трубку. Эндрю заблокировал его номер навсегда. Ники отвечал короткими, сухими фразами, сквозь которые сочилось неприкрытое презрение.

Единственным человеком из прошлого, кто не захлопнул дверь окончательно, оставался Мэтт Бойд. Добродушный защитник никогда не умел долго держать глухую оборону, особенно если Кевин звонил по чисто спортивным вопросам.

Телефон на столе зажужжал. Входящий вызов от Мэтта.

Кевин нажал на ответ мгновенно, едва не уронив аппарат:

– Мэтт.

– Привет, Кевин, – голос Бойда звучал устало, с легким шумом ветра на заднем плане. – Ты просил прислать аналитику по защитникам молодежки. Я скинул на почту.

– Спасибо, – Кевин судорожно сглотнул, чувствуя, как в горле пересыхает. Он не выдержал: – Мэтт… как дела в Пальметто?

На том конце повисла долгая, тяжелая пауза. Бойд вздохнул:

– Мы были у него, Дэй. На прошлой неделе.

Сердце Кевина пропустило удар, а затем заколотилось с безумной частотой.

– И как он? – выдохнул Кевин, сжимая пальцами край стола так, что побелели костяшки. – Он… он в порядке? Он ходит?

– Переболел пневмонией, но выкарабкался. Он крепкий, – Мэтт помолчал, словно решая, стоит ли говорить дальше. – Знаешь, Кевин… это дико. Мы стоим там — сорокалетние мужики с сединой и семьями. А он сидит на кровати. Тот же мальчишка, которого сбила машина у башни. Время словно споткнулось об него.

Кевин зажмурился. Перед внутренним взором встала стена огня.

– Мэтт… у тебя есть фото? – шепотом спросил он, презирая себя за эту жалкую, унизительную мольбу. – Пожалуйста. Хоть одно.

– Кевин, если Эндрю узнает, он убьет меня, – глухо отозвался Бойд.

– Он не узнает. Клянусь тебе всеми титулами, что у меня есть. Пожалуйста, Мэтт. Я должен увидеть его. Хотя бы раз.

В трубке раздался тяжелый вздох. Мэтт ничего не ответил и просто сбросил вызов.

Кевин сидел, опустив голову на руки, проклиная всё на свете. Но через минуту экран смартфона мягко подсветился входящим сообщением без подписи. Только вложенный графический файл.

Дрожащими, не слушающимися пальцами Кевин нажал на экран.

Фотография загрузилась.

Это был снимок из больничной палаты, сделанный украдкой, сбоку. Аарон сидел у залитого мягким светом окна. Темно-синий оверсайз-джемпер делал его плечи тонкими, почти хрупкими. Золотистая челка небрежно спадала на чистый, мраморный лоб. Прямой нос, чуть приоткрытые мягкие губы, острый разлет бровей и этот пронзительный, живой, золотисто-карий взгляд, устремленный куда-то в осеннее небо.

Он был прекрасен. Ошеломительно, невозможно, мучительно прекрасен. Тот самый Аарон, чьи ключицы Кевин исцеловывал в темноте общежития двадцать один год назад. Юный. Девятнадцатилетний. Нетронутый тлением времени.

Внутри Кевина что-то лопнуло.

Это было похоже на физический удар под дых. Чудовищная смесь вины, запоздалого, дикого раскаяния и вспыхнувшего с новой, безумной силой собственнического влечения ударила в голову с такой силой, что давление подскочило мгновенно.

В глазах потемнело. Воздуха стало катастрофически мало.

Кап.

На экран смартфона, прямо на изображение лица Аарона, упала тяжелая темно-алая капля.

Кевин машинально коснулся лица. Из левой ноздри хлынула горячая кровь, пачкая белоснежный воротник рубашки за тысячу долларов и шелковый галстук. Он судорожно схватил со стола салфетку, зажимая нос, но кровь пропитывала бумагу, стекая по пальцам. Руки тряслись мелкой, старческой дрожью.

Он смотрел на фото сквозь слезы и алую пелену.

Аарон там. В Южной Каролине. Живой. Молодой. Свободный от него.

«Я должен быть там, – эта мысль ввинтилась в мозг раскаленным гвоздем, выжигая остатки логики. – Я не могу оставаться здесь. Я должен увидеть его. Даже если Эндрю вспорет мне глотку прямо на пороге».

Скомкав окровавленные салфетки и бросив их в урну, Кевин привел себя в порядок, сменил пиджак и вышел из кабинета. Его шаги были твердыми, но взгляд горел нездоровым, лихорадочным огнем.

***

Вечерний ужин в пентхаусе Дэев проходил в привычной, выверенной атмосфере респектабельности.

Тея аккуратно разрезала стейк, просматривая расписание на планшете. Напротив сидел девятнадцатилетний Кайл — точная копия отца в юности, с той же смоляной копной волос и дерзким разлетом бровей. Кайл лениво ковырял вилкой салат, листая спортивную ленту.

Кевин отодвинул свою тарелку. Он почти не притронулся к еде.

– Нам нужно переехать, – произнес он ровным, тщательно отрепетированным тоном.

Тея замерла с приподнятой вилкой. Ее холодные серые глаза медленно переместились на мужа:

– Что ты сказал?

– Федерация предлагает мне курировать юношеский дивизион на юге, – не моргнув глазом, солгал Кевин. Ложь давалась легко, когда на кону стояло единственное, что имело значение. – Базироваться нужно в Колумбии или Пальметто.

– Пальметто? – нахмурился Кайл, вскинув голову. В его голосе прозвучало недовольство первоклассного столичного форварда. – Пап, ты серьезно? Какая к черту провинция? Скауты из Барселоны следят за мной здесь, в Нью-Йорке!

– Скауты поедут за тобой туда, где ты будешь показывать результат, Кайл, – отрезал Кевин с той жесткостью, которая не терпела возражений. Но тут же смягчил тон, пуская в ход главный козырь: – Дело не только в спорте. Сегодня звонил Дэвид.

Тея слегка прищурилась:

– Ваймак?

– Ему семьдесят три, Тея, – Кевин опустил глаза, искусно изображая сыновнюю тревогу. – Сердце сдает. Врачи говорят, что ему осталось не так много. Он почти не видит внука. Кайл был у него последний раз три года назад, на Рождество.

Кайл стушевался, опустив глаза в тарелку. При всей своей высокомерности парень любил старого тренера. Дэвид Ваймак был для него легендой, пусть и ворчливой, пахнущей дешевыми сигаретами и кофе.

– Дедушка Дэвид действительно сдал? – тихо спросил Кайл.

– Да, – твердо сказал Кевин, глядя сыну прямо в глаза. – Он хочет видеть тебя на корте. Он хочет быть рядом, пока еще может ходить на стадион. Мы обязаны ему всем, Кайл. И ты, и я.

Тея долго и пристально смотрела на мужа. Женская интуиция подсказывала ей, что за этим внезапным приступом сыновней заботы кроется что-то еще — слишком уж лихорадочно блестели зеленые глаза Кевина, слишком напряжены были его плечи. Но имя Ваймака было неприкосновенным. Спорить с долгом перед человеком, который вытащил Кевина со дна, она не могла.

– Хорошо, – наконец произнесла Тея, промокнув губы салфеткой. – Если это ненадолго. Я свяжусь с риелторами завтра утром. Найдем дом в пригороде Пальметто. Кайлу нужны идеальные условия для тренировок.

– Конечно, – выдохнул Кевин, чувствуя, как внутри разжимается ледяная пружина. – Только лучшие условия.

Кайл пожал плечами, возвращаясь к телефону:

– Ладно. В конце концов, в Пальметто хотя бы корт исторический. Потренируюсь там пару месяцев.

Кевин поднялся из-за стола и подошел к огромному панорамному окну, за которым сиял огнями ночной Манхэттен.

В отражении стекла он видел свое лицо — лицо сорокалетнего мужчины с седыми висками и грузом несмываемых грехов. А рядом, в темном стекле, словно наяву проступал образ из полученной фотографии: фарфоровая кожа, золотистая челка и девятнадцатилетний, раненый взгляд.

«Я еду, Аарон, – мысленно прошептал Кевин, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони до боли. – Жди меня. Я возвращаюсь домой».