← Назад к обзору

Зависимы друг другом

Шепот созвездий и горечь полыни

Ночь за окном казалась бесконечной, густой и липкой, как деготь. В загородном доме Димы Билана царила мертвая тишина, нарушаемая лишь прерывистым, тяжелым дыханием. В спальне на втором этаже горел только тусклый ночник, отбрасывая на стены причудливые, пугающие тени.

Дима лежал на боку, свернувшись калачиком, и его тело мелко дрожало под тяжелым одеялом. Лицо, и без того осунувшееся от депрессии, сейчас казалось восковой маской. Темные круги под глазами стали еще отчетливее, а губы пересохли и потрескались.

Мария Ануфриева сидела на краю кровати, не сводя с него тревожного взгляда своих синих глаз. Она чувствовала, как внутри неё всё сжимается от беспомощности и нежности. Её собственное тело ныло — вторая группа инвалидности всегда напоминала о себе в моменты сильного стресса, — но сейчас она не думала о своей боли. Весь её мир сосредоточился на человеке, который метался в лихорадке рядом с ней.

– Маш… – Дима издал приглушенный стон, и его пальцы судорожно вцепились в простыню. – Опять… как будто раскаленные угли внутри…

Мария быстро приложила ладонь к его лбу и тут же отдернула руку. Кожа была обжигающе горячей.

– Дима, у тебя снова поднялась температура, – тихо сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Потерпи, мой хороший. Сейчас я дам тебе лекарство.

– Не надо… меня тошнит… – он зажмурился, и на его лбу выступила крупная испарина. – Живот… Маш, он просто разрывается.

Она знала эту боль. Психосоматика, наложившаяся на физическое истощение и гастрит, превращала его жизнь в ад. Вес Димы, едва достигавший пятидесяти шести килограммов, делал его уязвимым перед любым недугом. Каждое сокращение желудка отзывалось в его изможденном теле как удар тока.

– Я знаю, родной, знаю, – Мария потянулась к тумбочке, где стоял стакан с заранее приготовленным травяным отваром и лекарствами. – Давай попробуем сделать глоток. Это снимет спазм.

Дима попытался приподняться, но резкий приступ тошноты заставил его снова упасть на подушки. Он судорожно сглотнул, лицо его приобрело землистый оттенок.

– Маша, уходи… – прошептал он, отворачиваясь. – Не смотри на это. Я… мне сейчас будет плохо.

– Я никуда не уйду, – отрезала она, и в её голосе прозвучала та самая сталь, которая помогала ей самой справляться с недугами. – Мы вместе в этом, помнишь? Любовь вопреки всему — это не только красивые слова на сцене. Это и такие ночи тоже.

Она едва успела подставить тазик, когда его тело содрогнулось в мучительном позыве. Диму рвало желчью — в желудке ничего не было, он не мог есть уже вторые сутки. Каждый позыв заставлял его стонать от боли, потому что мышцы живота были напряжены до предела, а воспаленный желудок горел огнем.

Мария придерживала его за плечи, чувствуя под пальцами каждую косточку, каждую лопатку. Она осторожно убирала влажные волосы с его лба, шепча слова утешения, которые, казалось, тонули в его страданиях.

Когда всё закончилось, Дима обессиленно откинулся назад. Его дыхание было поверхностным и частым. Маша смочила полотенце прохладной водой и начала бережно обтирать его лицо и шею.

– Прости… – выдохнул он, прикрыв глаза. – Это так… унизительно. Я должен быть твоим мужчиной, твоей опорой, а я… я просто мешок с костями и болезнями.

– Дима, замолчи, – Мария села ближе и положила руку ему на живот, туда, где под тонкой кожей пульсировала боль. – Ты — самый сильный человек из всех, кого я знаю. Ты борешься с такой тьмой внутри себя, о которой другие даже не догадываются. И то, что твое тело сейчас сдается, — это не твоя вина. Это просто крик о помощи.

Она начала медленно, круговыми движениями массировать область желудка. Её ладонь была теплой, а движения — уверенными и нежными.

– Дыши со мной, Дима. Вдох… и выдох. Представь, что эта боль — это просто дым. С каждым выдохом он уходит.

– Если бы всё было так просто, – он приоткрыл один глаз, и в его карем взгляде промелькнула такая невыносимая печаль, что у Маши перехватило дыхание. – Иногда мне кажется, что я никогда не выберусь из этого. Депрессия… она как болото. Она жрет меня изнутри, а живот — это просто её зубы.

– Мы вырвем эти зубы, – пообещала она, продолжая массаж. – Посмотри на меня.

Дима послушно повернул голову. Синие глаза Марии в полумраке казались бездонными озерами, в которых не было страха — только бесконечная любовь и решимость.

– Тебе тридцать лет, Маш, – тихо сказал он, и его голос сорвался. – Ты молодая, эффектная. Ты блогер, певица. У тебя впереди вся жизнь. Зачем тебе я? Тринадцать лет разницы, больной желудок и вечная хандра. Ты ведь тоже инвалид, тебе самой нужна забота.

– Именно поэтому, – она улыбнулась, и эта улыбка была самой прекрасной вещью, которую он видел за последние месяцы. – Мы как два сломанных инструмента, Дима. По отдельности мы можем издавать только фальшивые звуки. Но когда мы вместе, мы создаем резонанс. Мы понимаем боль друг друга без слов. Разве кто-то здоровый и успешный сможет так чувствовать твою душу, как я?

Дима протянул руку и коснулся её щеки. Его пальцы дрожали.

– Ты мой ангел с поломанными крыльями.

– А ты — мой Козерог, который слишком много на себя взял, – она перехватила его руку и прижала её к своим губам. – Давай попробуем выпить воды. Совсем чуть-чуть. Чтобы сбить этот жар.

На этот раз он не протестовал. Маша осторожно приподняла его голову, помогая сделать несколько мелких глотков. Вода была прохладной, с легким привкусом мяты.

– Кажется, задерживается внутри, – прошептал он через минуту, прислушиваясь к ощущениям. – Боли… немного тише стали. Как будто ты их заговорила.

– Это не я, это мы, – она поправила ему подушку. – Тебе нужно поспать. Завтра приедет врач, мы подберем другую терапию. Я не позволю тебе так мучиться.

– Останься со мной, – попросил он, и в его голосе прозвучала такая беззащитность, что у Марии защемило сердце. – Не уходи в другую комнату. Мне страшно, когда я один в этой темноте. Мне кажется, что боль вернется, как только ты закроешь дверь.

– Я никуда не уйду, – она устроилась рядом, поверх одеяла, и обняла его, стараясь не причинить боли. – Я буду здесь. Весь остаток ночи. И завтра. И всегда.

Дима прижался к ней, уткнувшись носом в её плечо. От Марии пахло лавандой и чем-то родным, домашним. Этот запах успокаивал лучше любых транквилизаторов.

– Скоро твой день рождения, – пробормотал он, и его веки начали тяжелеть. – Седьмое сентября. Я хотел устроить тебе что-то особенное. Полететь куда-нибудь… или хотя бы выйти в свет. А я даже до кухни дойти не могу без одышки.

– Самое особенное, что ты можешь мне подарить, — это твоя улыбка, – прошептала Мария, перебирая его темные волосы. – Просто поправься, Дима. Набери хотя бы пару килограммов. Начни снова петь — не для публики, а для меня. Это будет лучший подарок.

– Я попробую… ради тебя…

Его дыхание постепенно выровнялось, становясь глубоким и мерным. Жар, казалось, начал спадать, а судорожное напряжение в теле сменилось благодатным расслаблением. Мария чувствовала, как он засыпает, и в сердце её росла тихая молитва.

Она смотрела в окно, где небо начало едва заметно светлеть. Скоро наступит утро. Еще один день борьбы, еще один день их странной, болезненной, но такой настоящей любви.

Она знала, что впереди их ждет много трудностей. Шоу-бизнес не прощает слабости, а депрессия — коварный враг, который умеет ждать. Но глядя на спящего Диму, она понимала: они справятся. Потому что в этом мире, полном фальши и блеска, они нашли друг друга — двух «поломанных» людей, которые решили стать целыми вопреки всему.

– Спи, мой хороший, – прошептала она, закрывая глаза. – Я буду твоей силой, пока твоя не вернется.

В загородном доме наступила долгожданная тишина. Боль отступила, испугавшись той нежности, что царила в этой комнате. Где-то в глубине души Димы Билана, среди пепла и разочарований, начал пробиваться крошечный росток надежды. И поливала его своими слезами и любовью Мария Ануфриева — девушка с синими глазами и стальной волей, ставшая его единственным спасением.

Утро ворвалось в комнату первыми лучами солнца, окрашивая всё в золотистые тона. Дима открыл глаза и первым делом почувствовал тепло — рука Марии всё еще лежала на его животе, а сама она спала в неудобной позе, привалившись к изголовью кровати.

Он прислушался к себе. Тошноты не было. Боль в желудке сменилась легким, терпимым дискомфортом. Но главное — в голове было чисто. Темная пелена депрессии, обычно накрывавшая его с самого пробуждения, сегодня словно истончилась.

Дима осторожно, чтобы не разбудить её, коснулся её ладони.

– Спасибо, Маш, – прошептал он одними губами.

Она вздрогнула и открыла глаза. Секунду она смотрела на него непонимающе, а потом на её лице расцвела радость.

– Тебе лучше? Температура спала?

– Кажется, да, – он слабо улыбнулся. – Живот молчит. Наверное, испугался твоего отвара.

Мария облегченно вздохнула и прижалась лбом к его плечу.

– Ты напугал меня ночью, Дима. Не делай так больше.

– Я постараюсь, – он притянул её к себе, вдыхая запах её волос. – Знаешь, я сегодня проснулся и подумал… а ведь мы действительно резонанс. Ты — моя Дева, мой порядок в хаосе.

– А ты — мой Козерог, который всё-таки научится отдыхать, – она подняла голову и строго посмотрела на него. – Сегодня никакого компьютера. Никаких новостей. Только бульон, сон и музыка. Я принесу гитару, и ты что-нибудь набросаешь, если будут силы.

– Слушаюсь, – Дима рассмеялся, и в этом смехе уже не было той надрывной горечи.

Они провели этот день в тишине. Маша кормила его с ложечки легким бульоном, поила травами и читала вслух стихи. Дима слушал её голос, и ему казалось, что каждая клетка его тела начинает восстанавливаться. Его вес был всё еще критическим, а физическая слабость не давала даже долго сидеть, но в глазах появился блеск.

Вечером, когда солнце начало садиться, Дима взял в руки гитару. Его пальцы, тонкие и почти прозрачные, коснулись струн. Мелодия была тихой, светлой и немного печальной — как сама их жизнь.

– Это для тебя, – сказал он, глядя на Марию. – Набросок к нашему дуэту. О том, как синий цвет лечит карий.

Мария слушала, и слезы сами собой катились по её щекам. Это была музыка исцеления. Музыка любви, которая не требует идеальности, не ищет выгоды и не боится болезней.

– Мы запишем это, – прошептала она. – Обязательно запишем. К твоему дню рождения в декабре. Это будет твое возвращение.

– Наше возвращение, – поправил он её.

Впереди было 7 сентября — день рождения Марии. И Дима уже знал, что он сделает. Он не повезет её в Париж и не купит бриллианты. Он просто встанет на ноги, приготовит ей завтрак и скажет, что благодаря ей он снова хочет жить. И это будет самым дорогим подарком для них обоих.

Любовь вопреки всему — это не подвиг одного дня. Это ежедневный труд, это умение держать тазик в три часа ночи и умение верить в человека, когда он сам в себя не верит. И в этом загородном доме, среди сосен и тишины, двое людей учились этой великой науке заново, шаг за шагом уходя от пропасти к свету.

Дима снова посмотрел на Марию. Эффектная брюнетка с синими глазами, его опора и его спасение. Он знал, что впереди еще будут приступы, будут дни апатии и боли. Но теперь он знал и другое: он больше не один. И этот резонанс разбитых сердец в итоге превратится в самую прекрасную симфонию на свете.