← Назад к обзору

Зеркальное отражение души

Цена контроля

Особняк Ворона встретил их гнетущей тишиной, которая обычно воцарялась здесь перед большой бурей. Вениамин Сергеевич не любил суеты. Несмотря на то что в доме уже находился его личный врач, всё происходило без лишних звуков: приглушённые шаги по коврам, негромкий звон медицинских инструментов, шелест перевязочных материалов.

Александра устроили в его спальне. Шрам, который всю дорогу в машине не сводил с друга напряжённого взгляда, теперь стоял у окна, скрестив руки на груди. Его куртка, наброшенная на плечи Джокера, была перепачкана кровью — и своей, и чужой.

Врач, пожилой мужчина с сухими, уверенными руками, закончил обрабатывать порезы. Скальпель маньяка был острым, но, к счастью, раны оказались неглубокими. Безумец хотел не убить сразу, а смаковать процесс, и эта его жажда растянуть удовольствие подарила Александру жизнь.

– Жить будет, – врач выпрямился, закрывая чемоданчик. – Порезы заживут через неделю, шрамов почти не останется. Но вот препараты, которые он вколол... Саше нужно поспать. Минимум двенадцать часов. Организм должен вывести эту дрянь.

Ворон, стоявший в дверях, едва заметно кивнул.

– Свободны, Аркадий Львович. Шрам, проводи доктора.

Когда дверь за ними закрылась, Вениамин Сергеевич подошёл к кровати. Джокер лежал на подушках, бледный, с тёмными кругами под глазами. Его взгляд, обычно острый и цепкий, сейчас казался затуманенным. Он попытался приподняться, но Ворон тяжёлой ладонью опустил его обратно за плечо.

– Лежи, – коротко бросил он. – Свою порцию героизма на сегодня ты исчерпал.

– Вениамин Сергеевич, я... – голос Александра всё ещё подводил его, горло саднило. – Я подставился. Глупо. Как пацан.

Ворон сел в кресло рядом с кроватью, сложив руки на коленях. В его позе не было сочувствия в привычном понимании, но была та давящая забота, которую Джокер знал с детства.

– Ошибаются все, Саша. Но не все выживают после таких ошибок. Ты выжил. Значит, в тебе ещё осталось то чутье, ради которого я тебя когда-то подобрал.

– Он знал, кто я, – прошептал Джокер, закрывая глаза. – Он называл меня по имени. Говорил, что вы меня не цените. Что я — произведение искусства.

Воронов усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого гнева.

– Психи всегда мнят себя эстетами. Им кажется, что если они могут разрезать плоть, то они познали душу. Этот ничтожный червь решил, что может забрать то, что принадлежит мне. Он посягнул на мой ресурс, на мою семью.

– Что с ним будет? – Александр открыл глаза и посмотрел на отчима.

– Полиция оформит его как серийника. У них там «висяков» на него — на три пожизненных хватит. Но до зоны он не доедет. В СИЗО случаются разные неприятности. Плохая проводка, неосторожное обращение с острыми предметами... Или просто внезапная остановка сердца от осознания собственной ничтожности.

Джокер промолчал. Он знал, что приговор уже вынесен и обжалованию не подлежит. Но в глубине души его всё ещё колотила мелкая дрожь. Он помнил холодную сталь на своей коже и тот мокрый, липкий поцелуй на животе. Это унижение жгло сильнее, чем физическая боль.

– Отдыхай, – Ворон поднялся. – Завтра, когда придёшь в себя, мы обсудим твою охрану. Больше никаких одиночных прогулок. Ты слишком дорогая фигура на доске, чтобы я позволял тебе так бездарно рисковать.

Когда Ворон ушёл, в комнату проскользнул Шрам. Он притащил стакан крепкого чая и поставил его на тумбочку.

– Слышал, что шеф сказал? – Шрам присел на край кровати, глядя на забинтованный бок друга. – Теперь я от тебя ни на шаг. Даже в туалет по протоколу ходить будем.

Джокер криво усмехнулся.

– Спасибо, Виталь. Если бы не вы...

– Забудь, – отрезал Шрам. – Мы — команда. Ты же знаешь, я за тебя любого на ремни нарежу. Просто... не делай так больше. У меня чуть инфаркт не случился, когда я твою машину пустую увидел.

– Страшно было, – вдруг признался Александр, глядя в потолок. – Не смерти страшно, а вот этого... бессилия. Когда ты привязан, и с тобой делают что хотят. Как с вещью.

Шрам нахмурился, его кулаки непроизвольно сжались.

– Он больше никого не тронет, Саня. Обещаю. Я лично прослежу, чтобы его путь в ад был максимально долгим.

– Не надо, – Джокер покачал головой. – Пусть Ворон решает. Я хочу просто забыть этот лес. Забыть этот голос.

Шрам кивнул и поднялся.

– Спи. Я за дверью буду. Если что — только свистни.

Александр остался один. В комнате горел только ночник, отбрасывая длинные тени на стены. Он закрыл глаза, и на мгновение ему показалось, что он снова в той хибаре, слышит скрип половиц и видит блеск скальпеля. Он вздрогнул, рука непроизвольно дернулась к боку, нащупывая бинты.

«Я — Джокер», – повторил он про себя, как заклинание. – «Я не жертва. Я игрок».

Но где-то в глубине сознания всё ещё звучал тихий, нежный голос маньяка: «Ты красивый, когда страдаешь».

Александр сжал простыню пальцами. Ему предстояло не только залечить раны на теле, но и выжечь из памяти это ощущение собственной хрупкости. В мире, где правил Ворон, слабость была смертным грехом. И Джокер знал, что завтра ему придётся снова надеть свою маску — ещё более жёсткую и непроницаемую, чем прежде.

Сон начал наваливаться тяжёлым свинцовым одеялом. Лекарства Аркадия Львовича действовали безотказно. Перед тем как окончательно провалиться в забытье, Джокер подумал о том, что завтрашний день потребует от него новой расплаты за право оставаться собой. Но это будет завтра. А сейчас была только темнота, в которой больше не было ни леса, ни ножей, ни безумных глаз за прорезями маски.

***

На следующее утро Ворон сидел в своём кабинете и смотрел на папку с личным делом задержанного. Документы привезли из управления полчаса назад.

– Бывший санитар морга, – негромко читал он вслух, хотя в комнате никого не было. – Уволен за «несоответствие». Трижды привлекался, но соскакивал из-за отсутствия улик. Тихий, незаметный...

В дверь постучали. Это был Шрам.

– Вениамин Сергеевич, звонили из управления. Говорят, задержанный «упал» с лестницы при конвоировании. Множественные переломы, состояние тяжёлое.

Ворон медленно закрыл папку.

– Тяжёлое — это хорошо. Это значит, у него будет время подумать. Передай нашим людям в больнице: пусть обеспечат ему «особый» уход. И проследи, чтобы Саша об этом не знал. Ему сейчас не нужны лишние подробности.

– Понял, – Шрам замялся. – Как он?

– Спит. Проснётся другим человеком, – Ворон посмотрел в окно на серый петербургский пейзаж. – Лес ломает слабых, Виталий. А сильных он делает ещё опаснее. Мой пасынок — из вторых. Он вернёт себе долг. С процентами.

Воронов знал, о чём говорит. Он сам когда-то прошёл через подобное, и те шрамы, что остались у него на душе, были гораздо глубже тех, что сейчас заживали на теле Александра.

В этом районе, в этой жизни, за всё приходилось платить. И сегодня Александр Комолов заплатил свою цену за право называться Джокером. Но игра продолжалась, и на руках у Ворона всё ещё оставался его главный козырь.

***

Александр проснулся от того, что в комнату заглянуло бледное солнце. Голова была тяжёлой, но туман рассеялся. Он сел на кровати, прислушиваясь к ощущениям. Бок тянуло, бинты казались сухими.

На стуле аккуратно лежала новая одежда — чёрная водолазка, привычные брюки. Ворон позаботился о том, чтобы старое, разрезанное и испачканное кровью, исчезло навсегда.

Джокер медленно оделся, превозмогая боль при каждом движении. Он подошёл к зеркалу и долго смотрел на своё отражение. Лицо было осунувшимся, взгляд — холодным и пустым. Он провёл рукой по шее, где остался след от укола.

– Больше никогда, – прошептал он своему отражению.

Он вышел из комнаты и спустился вниз. В гостиной Шрам чистил пистолет, а Ворон пил кофе, просматривая утренние газеты. При виде Александра они оба подняли головы.

– Доброе утро, – сказал Джокер, и его голос звучал почти как обычно — спокойно и расчётливо. – Какие планы на сегодня, Вениамин Сергеевич?

Ворон едва заметно улыбнулся кончиками губ.

– Сегодня мы принимаем дела у Охтинских, Саша. Ты мне нужен в полной форме.

Джокер кивнул и сел за стол. Он знал, что страх никуда не ушёл, он просто затаился глубоко внутри, ожидая своего часа. Но теперь у этого страха был хозяин. И горе тому, кто попытается снова вызвать его наружу.

– Я готов, – ответил Александр, беря чашку кофе.

Рука его не дрогнула. Игра продолжалась, и Джокер снова был на доске. Своим присутствием он подтверждал главное правило их мира: то, что не убивает Ворона и его людей, делает их власть безграничной. А маньяк... маньяк уже стал историей, кровавой кляксой на полях их биографии, которую время скоро сотрёт окончательно. Останутся только шрамы — как напоминание о том, что даже у самого расчётливого игрока есть предел прочности. И что этот предел сегодня стал немного выше.