Золото
Последний танец золотой бабочки
Дни превратились в тягучую, пропитанную тревогой патоку. Кинзо почти перестал спать, прислушиваясь к каждому вздоху Биче, к каждому её движению. Он носил её на руках не из прихоти, а из отчаянной необходимости — земля под её ногами казалась ему предательской, готовой в любой момент отнять у него то единственное, что имело значение. Он перенёс её кровать ближе к окну, чтобы она могла видеть море, но сам ненавидел этот вид. Океан, когда-то подаривший ему встречу, теперь казался безжалостным вором, что ждёт своего часа, чтобы забрать сокровище обратно.
Биче, его Беатриче, стала хрупкой, как драгоценная фарфоровая статуэтка, по которой уже пошли тонкие, невидимые глазу трещины. Её смех, прежде звонкий, как колокольчик, теперь звучал тише, и в нём слышались нотки усталости. Но улыбка не сходила с её лица. Она улыбалась, глядя на то, как Кинзо, великий и ужасный глава клана Уширомия, неуклюже пытается чистить для неё апельсин или читает вслух Данте, путая итальянские слова и сердито бормоча себе под нос.
– Ты слишком суетишься, mio amore, – говорила она, ласково проводя рукой по его напряжённой щеке. – Я же не развалюсь. Наша синьорина просто очень любит комфорт и не торопится покидать свой первый дом.
Но оба знали, что это не так. Срок давно прошёл. Каждый новый день был украден у судьбы, и плата за эту кражу могла оказаться непомерной. Врач, старый и мудрый доктор Нанджо, приезжавший с материка дважды в неделю, становился всё мрачнее. Его лицо после каждого осмотра было похоже на затянутое тучами небо.
В тот день он приехал без вызова. Кинзо встретил его на пристани, и сердце его ухнуло в ледяную пропасть от одного взгляда на саквояж в руках доктора.
– Уширомия-сан, – начал Нанджо без предисловий, едва они остались одни в кабинете Кинзо, пропахшем старыми книгами и сигарным дымом. – Мы больше не можем ждать. Организм синьоры Кастильони истощён. Старые травмы... её таз слишком слаб. Естественные роды убьют её. Вероятность того, что ребёнок выживет, тоже ничтожно мала.
Кинзо почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он вцепился в край массивного дубового стола так, что побелели костяшки.
– Что вы предлагаете? – голос его был хриплым, чужим.
– Единственный шанс, – доктор Нанджо посмотрел ему прямо в глаза, и в его взгляде не было ни капли жалости, только суровая врачебная констатация. – Кесарево сечение. Немедленно. У меня есть договорённость с лучшей клиникой в Одаваре. Мы можем спасти ребёнка. И у нас будет шанс спасти мать.
– Шанс? – Кинзо выплюнул это слово, как яд. Он, привыкший всё покупать, всё решать, всё контролировать, столкнулся с тем, что нельзя было измерить в золоте или власти. – Какой шанс?
– Пятьдесят на пятьдесят. Для неё, – честно ответил врач. – Возможно, даже меньше. Её сердце может не выдержать наркоза. Но если мы не сделаем ничего, умрут обе. И это уже не шанс, Уширомия-сан. Это приговор.
Кинзо молчал. Весь его мир, построенный вокруг этой женщины, рушился. Алхимия, магия, десять тонн золота, спрятанные в недрах острова, – всё это оказалось бесполезным мусором перед лицом простого биологического факта. Он мог повелевать рынками и судьбами людей, но не мог приказать её истерзанному телу жить.
Он вышел из кабинета и, не замечая ничего вокруг, пошёл в её комнату. Биче не спала. Она сидела на кровати, подложив под спину гору подушек, и вязала крошечные пинетки из золотистой шерсти.
– Кинзо? Что случилось? Ты белый как полотно.
Он опустился на колени у её кровати и уткнулся лицом в её ладони, пахнущие лавандой и чем-то ещё, неуловимо родным. Впервые за долгие годы он плакал – беззвучно, сотрясаясь всем телом.
Биче всё поняла без слов. Она мягко гладила его по волосам, и в её прикосновениях не было страха, только бесконечная нежность и печальное смирение.
– Значит, время пришло, – тихо сказала она. – Не плачь, мой глупый алхимик. Разве ты не знал, что за создание истинного золота всегда нужно платить? Это и есть закон равноценного обмена.
– Я не позволю! – прорычал он, поднимая на неё безумные глаза. – Я не отдам тебя. Никому. Ни Богу, ни Дьяволу! Я сожгу этот мир, но ты будешь жить!
– Тише, тише, ты напугаешь нашу девочку, – она положила его руку себе на живот. – Ты должен быть сильным. Ради неё. Помнишь, ты обещал? Выбирать будущее. Она – наше будущее.
Он смотрел в её глаза, голубые, как небо над Капри, и видел в них не страх смерти, а страх за него. Она боялась, что он сломается. Что его любовь, ставшая её спасением, превратится в удушающее безумие после её ухода. И в этот момент Кинзо понял, что должен сделать. Он должен был дать ей не только свою любовь, но и своё мужество.
– Мы едем в больницу, – твёрдо сказал он, поднимаясь с колен. – Доктор Нанджо всё устроит. Ты родишь нашу дочь, и мы вернёмся сюда. Все вместе.
Он лгал. И она знала, что он лжёт. Но она благодарно улыбнулась этой лжи, потому что именно она была им сейчас нужна.
Сборы были быстрыми и лихорадочными. Кинзо сам закутал её в самый тёплый плед, сам понёс на руках к катеру, что уже ждал у пристани. Небо было серым, накрапывал мелкий, унылый дождь. Море, обычно лазурное и приветливое, стало свинцовым и холодным. Вся природа, казалось, скорбела заранее.
Путь до Одавары показался вечностью. Биче почти всё время дремала у него на плече, измождённая последними бессонными ночами. Кинзо не сводил с неё глаз, пытаясь запомнить каждую черту, каждую золотистую ресничку, изгиб её губ. Он мысленно заключал сделки со всеми высшими и низшими силами, которые только мог вообразить. Он предлагал им всё: своё богатство, свою душу, свои будущие годы. Всё, что угодно, в обмен на ещё один удар её сердца.
Больница встретила их стерильной белизной и запахом хлорки. Этот мир был чужд им обоим. Мир, где жизнь и смерть были расписаны в графиках и диагнозах, где не было места магии и золотым бабочкам. Биче увезли на каталке в предоперационную, и её последним взглядом, брошенным на Кинзо, был взгляд, полный любви и мольбы. «Живи», – говорили её глаза. «Не смей сдаваться».
А потом для Кинзо начался ад. Ад ожидания в пустом, гулком коридоре. Он мерил шагами холодный линолеум, как тигр в клетке. Минуты растягивались в часы. Каждая проходящая мимо медсестра заставляла его сердце замирать. Он не мог сидеть. Он не мог думать. В его голове билась одна-единственная мысль, один-единственный крик: «Биче».
Он вспоминал всё. Их первую встречу в душном, тесном пространстве подводной лодки, где она, похожая на ангела, спустившегося в преисподнюю, переводила приказы и делилась последним куском хлеба. Её испуганные глаза в тот день, когда они провернули аферу с золотом. Кровь на её платье после бойни на острове. Её смех, когда он впервые назвал её своей «золотой ведьмой». Их ночи, полные страсти и нежности, когда они были единственными людьми во вселенной.
«Я превратил свинец её отчаяния в золото, – думал он, стискивая кулаки. – Но какой ценой? Я запер её в золотой клетке. Я подарил ей остров, но отнял весь остальной мир. Это я виноват. Я убиваю её своей любовью».
Дверь операционной открылась. Кинзо бросился к вышедшему доктору Нанджо, не смея дышать. Лицо врача было усталым, но... не трагичным.
– Поздравляю, Уширомия-сан. У вас дочь. Здоровая, крепкая девочка. Три двести.
Кинзо выдохнул. Часть чудовищного груза свалилась с его плеч. Дочь. Она жива. Но главный вопрос всё ещё не был задан.
– А Биче? – его голос сорвался на шёпот. – Что с ней?
Доктор Нанджо на мгновение отвёл взгляд. И этого было достаточно.
– Операция прошла очень тяжело. Мы потеряли много крови. Сердце... оно очень слабое. Мы делаем всё, что можем, но... – он не договорил, но Кинзо всё понял. – Она пришла в себя. И она хочет вас видеть. И... и дочь. У вас не так много времени.
Мир снова пошатнулся, но на этот раз Кинзо устоял. Он должен. Ради неё.
Через несколько минут медсестра вынесла ему маленький, туго спелёнатый свёрток. Кинзо, мужчина, державший в руках судьбы корпораций, неловко и трепетно принял на руки свою дочь. Он заглянул в крошечное личико. Девочка спала. Тёмный пушок на голове, смешно наморщенный носик. И когда она на секунду приоткрыла глаза, он увидел в них бездонную синеву океана. Глаза Биче.
С дочерью на руках он вошёл в палату.
Биче лежала на белоснежных простынях, которые делали её кожу почти прозрачной. Её золотые волосы, обычно такие живые, тускло разметались по подушке. Она была подключена к нескольткм аппаратам, которые тихо и монотонно пищали, отсчитывая последние мгновения её жизни. Но она улыбалась.
– Кинзо... – её голос был слабее шёпота. – Покажи мне её.
Он подошёл и осторожно опустился на стул рядом с кроватью, поднося свёрток так, чтобы она могла видеть. Биче с неимоверным усилием протянула руку и коснулась пальцами крошечной щеки. По её лицу скатилась слеза.
– Ciao, piccola mia... – прошептала она. – Какая же ты красивая... Она похожа на тебя, Кинзо. Тот же упрямый подбородок.
– Нет, – сказал он, с трудом сдерживая рыдания. – У неё твои глаза. И твои волосы... они будут золотыми.
– Беатриче, – вдруг отчётливо сказала она, глядя на дочь. – Пусть её зовут Беатриче.
Это не было вопросом. Это было завещание.
– Да, – кивнул Кинзо. – Беатриче.
Она перевела взгляд на него. В её глазах больше не было боли, только безграничная, всепрощающая любовь.
– Ты построишь для неё замок, Кинзо? Тот, что обещал мне?
– Я построю, – поклялся он. – Самый великолепный замок в мире. И в нём будет висеть твой портрет. В полный рост. Чтобы она знала, какой была её мать.
– Глупый, – она снова улыбнулась, и на щеке появилась слабая тень ямочки. – Не нужно портрета. Просто... люби её. Люби её за нас двоих. Расскажи ей про Италию. Про Данте... Научи её смеяться. И не позволяй золоту отравить её душу. Пусть она будет свободна. Там, где я не смогла...
Её дыхание стало прерывистым. Аппарат рядом запищал тревожнее.
– Биче, не уходи! – взмолился Кинзо, его самообладание рухнуло. – Пожалуйста, не оставляй меня!
– Я не ухожу, – её пальцы слабо сжали его руку. – Я всегда буду с вами. В каждой золотой бабочке... в шуме волн... в её смехе... Наше будущее, Кинзо... Помни... Выбирай его...
Её рука в его руке обмякла. Глаза, ещё секунду назад смотревшие на него с любовью, остекленели и уставились в потолок. Монотонный писк аппарата сменился на один долгий, непрерывный гудок, разрезавший тишину палаты, как нож.
Последний танец золотой бабочки был окончен.
Кинзо застыл. Он не кричал. Не рыдал. Он просто сидел, держа в одной руке холодную ладонь своей умершей любви, а на другой руке у него спала их новорождённая дочь. Пустота, разверзшаяся в его душе, была настолько огромной, что в ней не было места даже для боли. Она была больше, чем боль. Она была концом всего.
В палату вбежали врачи, медсёстры. Началась какая-то суета, кто-то пытался что-то говорить ему, отвести его. Но он не слышал. Он смотрел на безжизненное лицо Биче, и в его мозгу, как проклятие, как мантра, как единственная спасительная соломинка, бились её последние слова.
«Выбирай будущее».
Он медленно опустил взгляд на спящего младенца. Новая Беатриче. Его Беатриче. Продолжение. Единственное, что осталось.
Он не сошёл с ума в тот день. Безумие было тёплым, уютным одеялом, в которое так хотелось закутаться, но он не мог. Он дал обещание. Великий алхимик Кинзо Уширомия провёл свой главный ритуал. Он обменял свою душу на её последнюю волю.
Он встал, всё ещё держа дочь на руках, и вышел из палаты, не оборачиваясь. Он оставил там своё прошлое, свою радость и своё сердце. А с собой унёс лишь обещание и крошечную жизнь, в которой отныне был заключён весь его мир.
На острове Роккенджима скоро начнётся строительство огромного особняка в западном стиле. Его хозяин будет одержим идеей воскресить свою возлюбленную, свою Золотую Ведьму. Но это будет потом.
А сейчас, в стерильном коридоре больницы, стоял лишь убитый горем мужчина с младенцем на руках. Он смотрел в окно на серый дождь и понимал, что для него солнце погасло навсегда. Но для неё, для маленькой Беатриче, он был готов зажигать звёзды голыми руками. Даже если для этого придётся сжечь себя дотла.