← Назад к обзору

13 французский

Сладкий плен и горечь обручального кольца

– Феликс, твоё произношение сегодня напоминает мне скрежет заржавевших качелей, – Ромео картинно вздохнул, поправляя свой безупречный розовый галстук. – Мы же договаривались: французский — это шёлк, это бархат, это прикосновение лепестка розы к обнажённой коже. А ты звучишь так, будто пытаешься прожевать гвозди.

– Я стараюсь! – Феликс в сердцах захлопнул учебник, отчего пылинки в лучах полуденного солнца испуганно разлетелись в стороны. – Но это «r»... оно просто не даётся мне! Я чувствую себя злым, когда у меня что-то не получается, а ты знаешь, как я ненавижу злиться! Это портит мировую гармонию!

Валет Червей выглядел по-настоящему расстроенным. Его золотистые волосы были взъерошены после того, как он в десятый раз запустил в них пятерню от досады, а оранжевые глаза горели праведным негодованием. Он искренне хотел быть идеальным учеником, но язык любви упорно сопротивлялся его напору.

Ромео медленно поднялся со своего места, его карие глаза лукаво сузились. Он медленно обошёл стол, и Феликс невольно затаил дыхание. В комнате стало как-то слишком тесно, хотя пространства было предостаточно.

– Ты слишком напряжён, мой сладкий ученик, – голос Ромео опустился до едва слышного вибрирующего баритона. – Напряжение — враг прогресса. Чтобы заговорить на языке страсти, нужно сначала позволить этой страсти завладеть твоим телом. Твой речевой аппарат зажат, потому что зажат ты сам.

– И что ты предлагаешь? – Феликс сглотнул, чувствуя, как по спине пробежал знакомый холодок. – Опять те «мантры»? Вару сказал, что они...

– Забудь о том, что сказал этот зелёный шут, – Ромео уже стоял вплотную к нему, его рука легла на плечо Феликса, мягко массируя мышцы. – Я предлагаю радикальный метод расслабления. Ты будешь читать текст, не останавливаясь, что бы ни происходило. Ты должен научиться концентрироваться на звуках, пока твоё тело... получает необходимую разрядку.

Прежде чем Феликс успел спросить, что это значит, Ромео грациозно, словно кот, скользнул вниз. Он исчез под массивным дубовым столом, за которым они обычно занимались.

– Эй, ты чего там делаешь? – Феликс попытался заглянуть под столешницу, но почувствовал, как чужие руки уверенно легли на его бёдра.

– Читай, Феликс, – донёсся приглушённый голос Ромео из-под стола. – Страница сорок два. Упражнение на связки. И не вздумай останавливаться, иначе мы никогда не добьёмся чистоты звука.

Феликс послушно потянулся к книге, его пальцы дрожали.

– L'amour est un oiseau rebelle... que nul ne peut apprivoiser... – начал он, стараясь придать голосу твёрдость.

Внезапно он почувствовал, как пальцы Ромео коснулись пряжки его ремня. Щелчок металла в тишине комнаты прозвучал как выстрел.

– Р-ромео! – голос Феликса сорвался на писк. – Это... это тоже часть методики?

– Самая важная её часть, – пробормотал Ромео, расстёгивая пуговицу на брюках валета. – Продолжай. Если замолчишь — ты проиграл своей злости. Докажи, что ты выше физических отвлечений.

Феликс зажмурился, чувствуя, как его лицо пылает. Прохладный воздух коснулся кожи, когда брюки и бельё были спущены. Он вцепился в края стола так сильно, что костяшки пальцев побелели.

– Et c'est bien en vain qu'on l'appelle... s'il lui convient... de refuser... – Феликс почти выкрикивал слова, пытаясь заглушить нарастающее чувство внутри.

Когда губы Ромео коснулись его, Феликс издал звук, который точно не был предусмотрен французской фонетикой. Это было горячо, мокро и настолько запредельно, что буквы в учебнике начали расплываться перед глазами.

– Продолжай, – скомандовал Ромео, на секунду отстранившись.

– Rien n'y fait, menace ou prière... – Феликс задыхался. – L'un parle bien, l'autre se tait... О боже, Ромео... Je... je ne peux pas...

– Ты можешь всё, мой герой, – Ромео возобновил свои действия с удвоенным усердием.

Феликс чувствовал, как внутри него закипает странный коктейль из его обычной восторженности и пробуждающейся, почти животной страсти. Он всегда всё делал на сто процентов: если радовался — то до визга, если злился — то до крушения мебели. И сейчас, доведённый до предела этим издевательским «уроком», он почувствовал, как в нём просыпается нечто, требующее немедленного выхода.

– Хватит! – выдохнул Феликс.

Он резко отодвинул стул, едва не задев Ромео, и рывком вытянул репетитора из-под стола. Ромео выглядел великолепно: его волосы были слегка растрёпаны, а на губах играла самодовольная усмешка победителя.

– Что такое, Феликс? Не выдержал накала страстей?

Вместо ответа Феликс схватил его за лацканы розового пиджака и с неожиданной силой толкнул в сторону спальни. В его глазах больше не было стеснительности — там горел огонь решимости.

– Ты хотел страсти, Ромео? – прорычал Феликс, толкая его на кровать. – Ты хотел, чтобы я почувствовал язык? Я покажу тебе, как я его чувствую!

Ромео даже не успел возразить, как Феликс оказался сверху, буквально придавливая его к матрасу. Вся та энергия, которую валет обычно тратил на пропаганду добра и позитива, сейчас трансформировалась в нечто иное — мощное и неудержимое.

– Oh, mon Dieu... – прошептал Ромео, его глаза расширились от восторга. – Какая экспрессия!

– Замолчи! – Феликс сорвал с него пиджак, не заботясь о сохранности дорогих пуговиц. – Сейчас я буду учителем!

Одежда летела в разные стороны. Феликс действовал быстро, порывисто, ведомый своим внутренним импульсом. Когда они остались полностью обнажёнными, контраст был поразительным: изящный, почти женственный Ромео с его нежной кожей и Феликс — жилистый, крепкий, излучающий жар.

– Tu es si beau когда ты в ярости, – пробормотал Ромео, обхватывая ногами талию Феликса, когда тот вошёл в него одним резким движением.

Феликс вскрикнул, запрокинув голову. Боль и удовольствие смешались в ослепительную вспышку. Он начал двигаться — быстро, рвано, подчиняясь ритму своего бешено бьющегося сердца.

– Dis-le... – выдохнул Ромео, впиваясь ногтями в плечи Феликса. – Скажи это на французском...

– Je te veux... – прохрипел Феликс, его голос стал неузнаваемым. – Je te possède... Tu es à moi!

– Превосходно... – простонал Ромео, его голова металась по подушке. – Твоё произношение... оно идеально...

Комната наполнилась звуками, которые не имели ничего общего с вежливыми приветствиями. Феликс доминировал, он буквально вбивал свою страсть в Ромео, заставляя того выгибаться и звать его по имени. В этот момент Феликс чувствовал себя абсолютно живым. Это было то самое «добро», которое он так долго искал — полное единение, искренность движений, отсутствие всяких барьеров.

– Plus fort... – умолял Ромео, его голос срывался на вскрики. – Encore, mon petit soleil!

Феликс не останавливался. Он чувствовал, как каждая мышца его тела работает на пределе. Он хотел отдать Ромео всё, что у него было, и забрать всё в ответ. В финальном порыве он прижал руки Ромео к кровати над его головой, глядя прямо в затуманенные глаза репетитора.

– Je t'aime... – выдохнул он в самые губы Ромео, прежде чем оба они утонули в оглушительном экстазе.

Тишина, наступившая после, была тяжёлой и сладкой. Феликс лежал на груди Ромео, слушая, как постепенно выравнивается его дыхание. Солнечный свет всё так же падал на ковёр, но мир для Феликса безвозвратно изменился.

– Это было... – Феликс запнулся, подбирая слова. – Это было самое лучшее, что случалось в моей жизни. Ромео, я... я никогда не чувствовал ничего подобного.

Ромео лениво перебирал золотистые пряди волос валета, его лицо светилось умиротворением.

– Я же говорил, мой дорогой. Методика работает. Твои зажимы исчезли.

Феликс приподнялся на локтях, глядя на Ромео с нежностью, которая могла бы растопить ледники. Его идеалистическая натура уже рисовала картины их совместного будущего: как они будут вместе гулять по Парижу, как он будет готовить Ромео завтраки, как они станут самой счастливой парой на свете.

– Ромео, – тихо сказал Феликс, его глаза сияли. – Я знаю, мы знакомы не так долго... Но я чувствую, что это судьба. Я хочу, чтобы мы были вместе. По-настоящему. Давай... давай встречаться? Мы будем нести свет и любовь вместе!

Ромео замер. Его рука перестала гладить волосы Феликса. Секундная пауза показалась валету вечностью. Ромео медленно сел на кровати, его лицо приняло странное выражение — смесь жалости и его привычной, слегка отстранённой меланхолии.

– О, мой милый, наивный Феликс... – Ромео вздохнул, потянувшись к тумбочке, где лежали его вещи.

Он достал из кармана пиджака тонкое, изящное золотое кольцо и медленно надел его на безымянный палец правой руки. Металл зловеще блеснул в лучах солнца.

– Что это? – голос Феликса дрогнул.

– Это реальность, – мягко ответил Ромео, глядя на кольцо. – Видишь ли, Феликс... я женат. Моё сердце... ну, или та его часть, что отвечает за социальные обязательства, принадлежит моей прекрасной даме. Она ждёт меня дома, в своём замке из грёз и бытовых проблем.

Мир Феликса, только что выстроенный из розовых облаков и французских глаголов, начал рушиться с оглушительным грохотом.

– Женат? – переспросил он, его голос стал опасно тихим. – Но как же... а всё это? Эти уроки? Эти слова? Ты же говорил...

– Я говорил, что ты прекрасен, и это правда, – Ромео встал и начал небрежно одеваться, словно только что не стонал от удовольствия под Феликсом. – Ты — мой самый яркий любовник, Феликс. Моя маленькая солнечная отдушина. Ты даришь мне ту чистоту и энергию, которой мне так не хватает в браке. Разве этого мало? Мы можем продолжать наши занятия... В конце концов, твоё «r» всё ещё нуждается в тренировке.

Феликс сидел на кровати, обхватив колени руками. Его лицо медленно заливала краска — на этот раз не от смущения, а от той самой «безумной злобы», которую он так старался подавлять. Всё, во что он верил — честность, искренность, святость любви, — было растоптано человеком, который учил его «языку души».

– Значит... я просто любовник? – прошипел Феликс. – Очередная игрушка в твоём гареме?

– Не просто игрушка, а самая любимая, – Ромео подошёл к зеркалу, поправляя причёску. – Не порти момент, Феликс. Это было красиво. Это было поэтично. Зачем всё усложнять этими вульгарными требованиями верности? Мы выше этого.

Ромео обернулся, ожидая увидеть привычную покорность или, в крайнем случае, слёзы. Но он встретил взгляд Феликса. Оранжевые глаза валета больше не светились добром. В них плескалось холодное, концентрированное безумие человека, чьи идеалы были превращены в прах.

– Ты говоришь, что французский — это язык страсти? – Феликс медленно встал с кровати. – Ты прав. Но ты забыл одну вещь, Ромео.

– И какую же? – Ромео невольно сделал шаг назад, поражённый переменой в ученике.

– Французы придумали не только поцелуи, – Феликс сделал шаг к нему, его кулаки сжались. – Они придумали гильотину. Для тех, кто слишком много лжёт своему народу.

Ромео побледнел. Он вдруг вспомнил, что Феликс — это не только «солнышко» и «печенье», но и клон, способный впадать в неконтролируемую ярость, если реальность не соответствует его картине мира.

– Феликс, мой дорогой, давай не будем... – начал Ромео, пятясь к двери.

– Урок окончен, Ромео, – Феликс схватил со стола тяжелый учебник и с силой швырнул его в стену рядом с головой репетитора. – Убирайся. И забери своё кольцо, свои мантры и свою «методику».

– Но как же... – Ромео уже схватил пальто.

– Вон! – взвизгнул Феликс, и в его голосе прорезались нотки, от которых у Ромео по спине пробежали мурашки. – Или я покажу тебе, что такое «французское правосудие» на практике!

Ромео не заставил себя ждать дважды. Он выскочил за дверь, едва успев обуться. Его сердце колотилось как сумасшедшее. «Боже, какие они всё-таки неуравновешенные, эти идеалисты», — подумал он, поправляя галстук уже на лестничной клетке.

А в квартире Феликс упал на кровать, зарывшись лицом в подушку, которая всё ещё пахла розами и клубникой. Он не плакал. Он тяжело дышал, чувствуя, как внутри него что-то окончательно сломалось.

– C'est la vie... – прошептал он в пустоту, и на этот раз его произношение было абсолютно, безупречно французским.

Это была горечь, которую не мог подделать ни один учитель. Это был настоящий голос человека, который познал вкус греха и тяжесть предательства. Феликс закрыл глаза, понимая, что его мечта о языке добра умерла, но на её месте родилось нечто гораздо более сложное и опасное.

Больше он не искал репетиторов по объявлениям. Теперь он знал: иногда, чтобы выучить язык, нужно, чтобы тебе разбили сердце. И в этом была своя, извращённая гармония, которую Ромео, при всей своей поэтичности, так и не смог до конца понять.