А была ли девочка?
Пробуждение памяти
Зима в поселке не собиралась отступать. Она словно зациклилась, превращая каждый день в бесконечное повторение серого утра и черного вечера. С тех пор как Петровы в спешке покинули дом бабушки, оставив после себя лишь горький запах лекарств и заколоченные окна, жизнь в деревне вошла в привычную колею. Но это было лишь на поверхности.
Рома Пятифанов сидел на старой покрышке за школой, по привычке щелкая зажигалкой. Пламя вспыхивало и гасло, отражаясь в его глазах, которые за последние недели стали какими-то тусклыми. Бяша рядом увлеченно грыз семечки, но делал это как-то механически, без привычного задора.
– Слышь, Ром, – Бяша вдруг замер, не донеся руку до рта. – А че у меня в кармане олимпийки дырка, на-а? Я ж помню, там че-то лежало. Что-то важное, на-а.
Рома не ответил. Он смотрел на свои ладони. На правой руке, между большим и указательным пальцем, остался едва заметный шрам, похожий на букву «А», но он был старым, почти стертым.
– Пусто там у тебя, Бяша. В голове и в карманах, – буркнул Рома, но голос его дрогнул.
В этот момент из-за угла школы вышла Полина. Она шла грациозно, прижимая к себе футляр со скрипкой. Увидев парней, она улыбнулась, но Рома заметил, что эта улыбка не коснулась её глаз. Они оставались холодными, как замерзшая полынья.
– Опять вы здесь прохлаждаетесь? – звонко спросила она. – Скоро контрольная по алгебре, а вы даже учебники не открывали.
– Да пошла она, эта алгебра, на-а, – огрызнулся Бяша. – Полин, а ты не помнишь... Ну, когда Петровы еще здесь были... У Олега же был кто-то? Ну, кроме матери с отцом?
Полина на секунду замерла. Смычок в её руках чуть слышно скрипнул о футляр.
– О чем ты, Бяша? Олег был один. Избалованный, странный мальчишка, который выдумал себе воображаемых друзей. Поэтому его родители и сошли с ума.
– Нет, – Рома вдруг резко встал, зажигалка с лязгом упала на обледенелый асфальт. – Нет, Полина. Не воображаемых.
Он подошел к ней вплотную, глядя прямо в лицо.
– Я помню белые волосы. Такие белые, что глаза резало. И очки... огромные такие линзы, в которых отражался весь этот проклятый лес.
Лицо Полины на мгновение исказилось, словно по нему пробежала тень.
– Рома, тебе просто приснился дурной сон. Лес часто подсовывает нам образы, которых нет. Забудь.
– Я не могу забыть то, что отдало мне свой страх! – крикнул Рома, и эхо его голоса улетело в сторону черных сосен. – У меня был нож. Мой счастливый нож с буквой «Р». Я отдал его... ей.
Бяша выронил кулек с семечками. Его лицо побледнело, а челюсть мелко задрожала.
– Тоня... – прошептал он. – Антонина, на-а. Снегурочка. Она же... она же рисовала нас, Ром! Она рисовала меня с ушами, а тебя с ножом!
Слова Бяши прорвали плотину. Память, которую лес так старательно высасывал из них, начала возвращаться болезненными, острыми кусками. Рома вспомнил, как она пахла — графитом и старым снегом. Вспомнил её тихий голос, который всегда звучал так, будто она извинялась за свое существование.
– Мы её бросили, – Рома схватился за голову, запуская пальцы в жесткие волосы. – Мы стояли там, на опушке, и позволили им... позволили этим тварям её увести.
– Никто её не уводил, – голос Полины стал жестким, как лед. – Она сама захотела уйти. Она стала частью музыки. Вы не имеете права мешать лесу, когда он забирает свое.
– Свое?! – Рома шагнул к ней, его глаза горели яростью. – Она была живой, Полина! Она была настоящей, в отличие от твоих кукольных масок!
Полина отступила, её пальцы судорожно сжали гриф скрипки.
– Вы ничего не измените. Её уже нет. О ней забыли родители, о ней забыл брат. Весь мир стер её, как неудачный набросок. Вы последние, в ком еще теплится этот мусор.
– Значит, мы вытащим этот мусор обратно, на-а! – Бяша вдруг проявил неожиданную храбрость. – Мы пойдем к гаражам. Я помню, там Заяц крутился.
– Вы умрете там, – тихо сказала Полина, и в её голосе послышалась странная печаль. – Лес не отдает то, что уже переварил.
Но Рома её уже не слушал. Он поднял зажигалку, сунул её в карман и быстрым шагом направился к выходу со школьного двора. Бяша, спотыкаясь, семенил следом.
Лес встретил их тишиной. Но это была не та тишина, которая бывает в природе. Это было ожидание. Деревья словно склонялись над тропинкой, пытаясь расслышать стук их сердец.
– Ром, а если её там... ну, того, на-а? – Бяша испуганно оглядывался на каждый шорох.
– Заткнись, Бяша. Мы должны найти хотя бы подтверждение. Что-то, что нельзя стереть.
Они дошли до старого гаражного кооператива, который в народе называли «кладбищем железа». Ржавые ворота скрипели на ветру, создавая жуткую симфонию. Рома подошел к тому самому гаражу, о котором в поселке шептались только самые отчаянные.
Дверь была приоткрыта. Внутри царил полумрак, пахло сыростью и чем-то сладким, тошнотворным.
– Тоня? – позвал Рома, и его голос сорвался.
В ответ тишина. Он чиркнул зажигалкой. Слабый огонек выхватил из темноты стены, исписанные странными знаками. И рисунки.
Их было сотни. Они покрывали всё пространство от пола до потолка. И на каждом была она. Девочка с белыми косами, в очках, но теперь она была не одна. Она была в окружении зверей. На одном рисунке она держала за руку Зайца, на другом — Сова расправляла над ней крылья.
– Гляди, Ром, на-а... – Бяша указал пальцем в угол.
Там, на ржавом верстаке, лежали очки. Те самые, с толстыми линзами. Они были аккуратно сложены, а рядом с ними лежал альбом.
Рома подошел и взял альбом в руки. Он был тяжелым, словно налитым свинцом. Открыв первую страницу, он увидел свой портрет. Он выглядел там не как гопник-хулиган, а как человек, у которого в глазах была надежда.
– Она нас помнила до самого конца, – прошептал Рома.
Внезапно за их спинами раздался тихий, лающий смех.
– Т-т-тонечка... не любит гостей... – прошелестел голос из темноты гаража.
Из тени вышел Заяц. Но он был выше, чем Рома его помнил. Его лапы были длинными, а маска казалась приросшей к лицу.
– Отдай очки, мальчик, – Заяц сделал шаг вперед, и пол под его ногами хрустнул. – Ей они больше не нужны. Она теперь видит всё. Каждую снежинку, каждую каплю крови.
– Где она?! – Рома выхватил из кармана самодельный кастет, хотя понимал, как это смешно против хозяина леса.
– Она везде, – Заяц раскинул лапы. – Она — этот ветер, который кусает тебя за щеки. Она — этот снег, который забивается тебе в рот. Она — наша Снегурочка.
– Врешь, тварь! – крикнул Бяша. – Она человек, на-а!
Заяц внезапно замер и наклонил голову.
– Хотите увидеть? Ну, идите... посмотрите на свою правду.
Он отступил вглубь гаража, туда, где за старыми досками виднелся проход в подпол. Рома, не раздумывая, бросился туда, Бяша, дрожа от страха, последовал за ним.
Спустившись вниз, они оказались в небольшом помещении, освещенном странным, фосфоресцирующим светом, исходящим от стен. И там, в центре, стояла она.
Тоня.
Она была одета в свое старое пальто, но оно казалось сшитым из инея. Её белые волосы рассыпались по плечам, переплетаясь с тонкими ветками ивы. Она стояла спиной к ним, что-то старательно рисуя на ледяной стене куском угля.
– Тоня? – Рома сделал шаг, боясь, что она рассыплется от звука его голоса.
Девочка медленно обернулась. Очков на ней не было, и Рома вздрогнул: её глаза были абсолютно белыми, без зрачков, словно наполненными чистым снегом.
– Рома? Бяша? – её голос звучал так, будто доносился из глубокого колодца. – Вы зачем пришли? Здесь очень холодно для живых.
– Мы пришли за тобой, Тош, – Бяша всхлипнул. – Мы вспомнили. Все вспомнили, на-а! Родители твои... они просто забыли, но мы им напомним!
Тоня печально улыбнулась. Её губы были синими, почти черными.
– Нельзя напомнить о том, чего больше нет в их мире. Лес забрал мою тень, чтобы я могла стать светом.
– К черту свет! – Рома схватил её за ледяную руку. – Пойдем отсюда. Мы спрячем тебя, мы что-нибудь придумаем!
– Посмотри на меня, Рома, – тихо сказала она.
Он посмотрел. И увидел, что через её полупрозрачную кожу просвечивают не вены, а ледяные кристаллы. Она больше не была человеком. Она была воплощением той самой зимней сказки, которая пожирает детей.
– Я не могу уйти, – продолжала Тоня. – Я теперь держу их.
– Кого — их? – не понял Бяша.
– Зверей. Если я уйду, они выйдут в поселок. Они голодны, Рома. Заяц хочет Олега. Волк хочет тебя. Медведь ждет Бяшу. Пока я здесь, пока я рисую их в этом гараже, они привязаны ко мне. Я их тюремщица.
Рома почувствовал, как сердце обливается кровью. Эта маленькая, слабая девочка, над которой они смеялись, принесла себя в жертву ради них всех. Ради поселка, который её не принял. Ради брата, который её забыл.
– Значит, ты здесь навсегда? – спросил Рома, чувствуя, как в горле встает ком.
– До весны, – Тоня коснулась его щеки, и Рома почувствовал обжигающий холод. – А весной я растаю. И тогда они будут свободны. Если только...
– Если только что? – быстро спросил Рома.
– Если только вы не найдете способ закрыть лес. Полина... она знает как. Но она не хочет. Она любит эту музыку.
В этот момент наверху раздался грохот. Дверь гаража захлопнулась, и послышался звук скрипки. Полина начала свою игру.
– Уходите! – Тоня толкнула их к выходу. – Быстрее, пока она не заперла вас в мелодии!
– Мы вернемся, Тоня! Слышишь? Мы что-нибудь найдем! – кричал Рома, когда они с Бяшей карабкались вверх.
Они выскочили из гаража в тот момент, когда Полина закончила первый пассаж. Она стояла в кругу зверей, и её лицо выражало экстаз.
– Вы не должны были видеть, – сказала она, опуская скрипку. – Теперь лес не отпустит вас просто так.
– Нам плевать на лес, Полина! – Рома выпрямился, и в его взгляде появилось что-то такое, что заставило даже Волка отступить на шаг. – Мы знаем правду. И мы не дадим ей растать весной.
Полина лишь горько усмехнулась.
– Весна еще далеко, Ромочка. А зима только началась.
Парни бежали прочь от гаражей, не оглядываясь. В их ушах всё еще звучал тихий голос Тони, а в кармане Ромы лежал альбом, который стал тяжелее тысячи камней.
Они вернулись в поселок другими. Бяша перестал шутить, а Рома больше не трогал младших. Они стали хранителями тайны, которую никто не хотел слышать.
Вечером Рома сидел в своей комнате и листал альбом. На последней странице, которая раньше была пустой, появился новый рисунок. На нем были изображены он и Бяша, стоящие у ворот школы, а над ними, в небе, парил ангел с белыми волосами и в разбитых очках.
– Мы вспомнили, Тоня, – прошептал Рома, прижимая альбом к груди. – И мы не дадим тебе исчезнуть.
За окном шел снег. Каждая снежинка казалась Роме маленьким посланием от той, что осталась в ледяном плену. Он знал, что впереди долгая борьба, что Полина и звери не оставят их в покое. Но теперь у него была цель.
А в заброшенном гараже девочка-альбинос продолжала рисовать углем на льду. Она рисовала солнце. Она рисовала весну, в которой не будет места страху. И хотя её руки становились всё прозрачнее, её воля была тверже любого металла.
Память вернулась, и вместе с ней вернулась надежда. Тонкая, как лед в марте, но настоящая. И пока Рома Пятифанов помнил имя «Тоня», черный лес не мог считать свою победу окончательной.