А была ли девочка?
Холодный сахар забвения
Тишина в доме Петровых была не просто отсутствием звуков. Она была осязаемой, липкой, как застывшая смола, и горькой, как полынь. Тоня стояла посреди своей комнаты, глядя на распахнутое окно. Снег, наметенный на подоконник, искрился в лунном свете, напоминая рассыпанный сахар. Тот самый «сахар», о котором пели голоса в её голове.
Снизу не доносилось ни криков матери, ни тяжелых вздохов отца. Родители будто уснули глубоким, беспробудным сном, околдованные чарами черного леса. Только Тоня бодрствовала. Только она видела, как тени за окном сплетаются в причудливый хоровод.
– Тоша... – раздался тонкий, дрожащий голосок снизу. – Тоша, помоги! Мне страшно!
Это был Олег. Её маленький брат, её озорной защитник, который в этой ледяной глуши оставался единственным источником тепла. Он стоял там, на границе света от окна и абсолютной тьмы леса. Его маленькая фигурка в синей куртке казалась совсем крошечной на фоне вековых сосен. А рядом с ним...
Рядом с ним возвышалась фигура. Длинные, нелепо покачивающиеся уши, морда, застывшая в вечном оскале, и глаза-пуговицы, в которых не было ничего, кроме голодной пустоты. Заяц. Он держал Олега за руку, и его когтистые пальцы почти полностью скрывали крошечную ладошку мальчика.
– Отпусти его! – крикнула Тоня, перемахивая через подоконник.
Холод ударил в лицо, выбивая воздух из легких. Снег поглотил её по колено, но она не чувствовала мороза. В её кармане лежал нож Ромы, но она знала — сталь здесь не поможет. В лесу действовали другие законы. Законы обмена.
– Тонечка пришла... – прошелестел Заяц, и его голос был похож на треск ломающегося наста. – Снегурочка пришла на пир. Но пир не начнется, пока нет главного блюда.
Из тени деревьев начали выходить остальные. Волк с его вечным оскалом, Медведь, тяжело переваливающийся с лапы на лапу, Сова, чья маска казалась живым лицом мертвеца. Они окружили их, отрезая путь к дому.
– Забирайте меня, – голос Тони прозвучал на удивление твердо. Она поправила очки, которые запотели от частого дыхания. – Отпустите Олега. Он еще маленький. Он не вкусный. В нем только страх и молоко. А во мне... во мне всё ваше. Мои рисунки, мои сны, моя жизнь. Забирайте всё.
Звери замерли. Волк подошел ближе, обнюхивая воздух вокруг Тони.
– Она пахнет жертвой, на-а, – раздался странный, искаженный голос, в котором Тоня с ужасом узнала интонации Бяши. – Пахнет готовностью, на-а.
– Тоша, нет! Не уходи с ними! – Олег попытался вырваться, но Заяц лишь крепче сжал его руку.
– Молчи, глупый мальчишка, – проухала Сова. – Твоя сестра делает выбор. Самый честный выбор в этом лесу.
Тоня сделала шаг вперед, протягивая руку к брату.
– Олег, беги домой. Прямо сейчас. Запри дверь, разбуди маму и папу. Скажи им... скажи им, что я просто ушла погулять. Что я скоро вернусь.
– Но ты же врешь, Тоша? – глаза мальчика наполнились слезами. – Ты не вернешься. Заяц сказал, что тот, кто идет в гараж, остается там навсегда.
– Иди! – выкрикнула Тоня, почти толкая его в сторону дома.
Заяц медленно разжал пальцы. Олег, спотыкаясь и оглядываясь, бросился к крыльцу. Он скрылся за дверью, и Тоня услышала, как щелкнул замок. Тяжелый, окончательный звук.
Теперь она осталась одна. Четыре пары нечеловеческих глаз смотрели на неё с жадным ожиданием.
– Ну же, – Тоня раскинула руки, чувствуя, как по щекам текут слезы, мгновенно превращаясь в ледяные дорожки. – Я ваша. Ешьте.
– Мы не едим сразу, Снегурочка, – Заяц подошел к ней вплотную. Его мех пах псиной и старой хвоей. – Мы сначала танцуем. Мы сначала пьем твою память, пока она не станет прозрачной, как лед.
Он обхватил её за талию, и Тоня почувствовала, как её ноги отрываются от земли. Музыка, та самая скрипка Полины, зазвучала отовсюду — из-под снега, с верхушек деревьев, из самой пустоты внутри её груди. Это был безумный вальс. Звери кружились вокруг неё, их маски сливались в одно пестрое пятно.
Тоня закрыла глаза. Она вспоминала город. Вспоминала, как рисовала в светлой квартире, как Олег мешал ей, требуя внимания. Вспоминала Рому, его дерзкую улыбку и то, как он неуклюже пытался её защитить. Вспоминала Полину и её холодную красоту.
Всё это утекало. С каждым витком танца образы тускнели. Лицо матери стерлось первым, превратившись в белое пятно. Голос отца сменился шумом ветра. Имя «Олег» еще какое-то время пульсировало в сознании, но и оно начало распадаться на звуки, не имеющие смысла.
– Холодно... – прошептала она, чувствуя, как сознание угасает.
– Это не холод, – прошептал Волк ей в ухо. – Это свобода. Теперь ты — часть леса. Теперь ты — снег.
Последнее, что она почувствовала, прежде чем тьма окончательно сомкнулась, был укол острого когтя в области сердца. Но боли не было. Было только облегчение.
***
Прошло три дня.
Поселок «Черное» занесло снегом так сильно, что дороги стали почти непроходимыми. У дома Петровых стояла милицейская машина с выключенными мигалками. Борис Петров сидел на ступеньках крыльца, обхватив голову руками. Его плечи мелко дрожали. Карину увезли в районную больницу на успокоительных — она не переставала кричать, что лес забрал её девочку.
Лейтенант, молодой парень с красным от мороза носом, вышел из дома, поправляя шапку. Он посмотрел на Бориса с жалостью, смешанной с недоумением.
– Борис Геннадьевич, мы прочесали всё до старого гаража. Никаких следов. Снег шел всю ночь, всё замело. Но понимаете... есть одна странность.
Борис поднял на него воспаленные глаза.
– Какая странность? Моей дочери нет. Её нет!
– Мы проверили документы, которые вы привезли из города, – лейтенант замялся, перелистывая папку. – И школьные ведомости. В вашем личном деле указан только один ребенок. Олег Борисович Петров, семь лет.
Борис замер.
– О чем вы говорите? Антонина. Тоня. Ей пятнадцать, она альбинос, она... она рисует...
– Борис Геннадьевич, – мягко перебил его милиционер. – У нас нет записей об Антонине Петровой. В вашей квартире в городе соседи помнят только вас, жену и мальчика. В школе, куда вы подавали документы здесь, записан только Олег.
– Это бред! – Борис вскочил, хватая лейтенанта за грудки. – Она была здесь! Она спала в той комнате! Там её вещи, её рисунки!
– В той комнате пусто, – лейтенант аккуратно отстранил его руки. – Там только старая кровать и пустые полки. Мы нашли альбом, да. Но там... там только чистые листы. И один рисунок мальчика. Вашего сына.
Борис бросился в дом, расталкивая других сотрудников. Он взлетел на второй этаж, ворвался в комнату Тони.
Здесь было пусто. Пахло пылью и холодом. На столе лежал альбом. Борис судорожно схватил его, листая страницы. Пусто. Пусто. Пусто.
На последней странице был набросок. Олег, улыбающийся, с варежкой на резинке. А рядом с ним — пустое место, обведенное тонким контуром, словно там кто-то стоял, но его стерли ластиком.
– Тоня... – прохрипел Борис, падая на колени.
В углу комнаты, на подоконнике, лежал маленький предмет. Складной нож с выкидным лезвием. На рукоятке была вырезана буква «Р». Борис потянулся к нему, но стоило его пальцам коснуться металла, как нож рассыпался в мелкую ледяную крошку.
Олег стоял в дверях, глядя на отца серьезными, недетскими глазами.
– Папа, почему ты плачешь? – тихо спросил он.
– Твоя сестра... Олег, где Тоня?
Мальчик наклонил голову набок, точь-в-точь как та Сова из леса.
– Кто такая Тоня, папа? У меня никогда не было сестры. Ты же сам говорил, что я — твоя единственная радость.
Борис смотрел на сына и видел в его зрачках отражение черного леса. Ему показалось, что за спиной мальчика на мгновение мелькнули длинные заячьи уши.
***
На школьном дворе Рома Пятифанов стоял у ворот, нервно терзая зажигалку. Бяша крутился рядом, постоянно оглядываясь на лес.
– Слышь, Ром, на-а... А где эта, ну, белая? Которая с очками, на-а? – Бяша почесал затылок. – Че-то я имя забыл. Была же девка, рисовала еще, на-а...
Рома замер. Его рука потянулась к карману, где всегда лежал его «счастливый» нож. Карманы были пусты.
– Не знаю, о ком ты, Бяша, – глухо ответил Рома. – Не было никакой девки. Померещилось тебе.
– А, ну да, на-а... – Бяша шмыгнул носом. – Наверное, сон приснился. Странный такой, со скрипкой и снегом.
К ним подошла Полина. Она выглядела необычайно оживленной, в руках у неё был футляр со скрипкой. Она улыбнулась Роме, и тот невольно вздрогнул — в её улыбке было слишком много зубов.
– Привет, мальчики, – пропела она. – Слышали новость? Семья Петровых уезжает. Говорят, у матери помутился рассудок. Ей кажется, что у неё пропал ребенок, которого никогда не существовало.
– Жалко их, на-а, – вставил Бяша.
– Жалко, – согласилась Полина, глядя на темную стену леса. – Но лес не любит лишнего. Он забирает только то, что мешает гармонии. А теперь всё правильно. Всё на своих местах.
Она открыла футляр, достала смычок и коснулась струн. Мелодия поплыла над школьным двором — легкая, хрустальная, как падающий снег.
Где-то глубоко в лесу, в старом, заброшенном гараже, на стене появился новый рисунок. На нем была изображена девочка-альбинос в очках. Она танцевала в кругу зверей, и её лицо светилось тихим, мертвенным счастьем.
А под рисунком, на самом дне ржавого железного ящика, лежали очки с толстыми линзами. Они медленно покрывались инеем, пока не стали совсем непрозрачными, скрывая от мира то, что когда-то было Антониной Петровой.
В лесу не бывает пропавших без вести. В лесу бывают только те, кто стал его частью.
– А была ли девочка? – прошептал ветер, заметая последние следы у порога дома Петровых.
И снег ответил ему тихим, лающим смехом.