Абьюз- это страшно
Симфония битого стекла
Стены квартиры Егора Нотта казались Эмилии живыми. Они впитывали звуки: её сдавленные всхлипы, его тяжелые шаги, ритмичный стук ножа по разделочной доске. Но в последние дни тишина в этом доме стала другой — она звенела, как натянутая до предела струна, готовая лопнуть и полоснуть по лицу.
У Егора началось обострение. Это не было похоже на его обычную холодную властность. Теперь это было сродни электрическому разряду, который бил в него от любого шороха. Его глаза, обычно напоминавшие темный лед, теперь горели каким-то лихорадочным, нездоровым блеском. Он стал тенью, которая следовала за ней повсюду, ловя каждое движение её ресниц.
Эмилия сидела на диване, стараясь дышать как можно тише. В руках она держала ту самую книгу стихов, но страницы дрожали. Она чувствовала его взгляд спиной. Егор стоял у окна, неподвижный, как изваяние, и смотрел на вечерний город.
– Эмилия, – позвал он, не оборачиваясь.
Она вздрогнула. Его голос был подозрительно мягким, почти ласковым.
– Да, Егор?
– Почему ты перевернула страницу так быстро? Ты не могла прочитать этот текст за семь секунд. Ты просто делаешь вид, что читаешь, чтобы не смотреть на меня?
В животе у девушки мгновенно образовался ледяной ком. Она медленно закрыла книгу и положила её на колени.
– Нет, я... я просто уже знала это стихотворение наизусть. Оно мне нравится.
Егор медленно повернулся. Свет уличных фонарей падал на его лицо, делая черты резкими, почти демоническими. В свои девятнадцать он выглядел пугающе взрослым, мужчиной, который уже давно перешагнул черту человечности.
– Ты лжешь мне, – констатировал он, делая шаг к ней. – Твоя интонация. В конце предложения голос чуть-чуть поднялся вверх. Ты сомневаешься в своих словах. Ты боишься, что я поймаю тебя на лжи, и поэтому лжешь еще больше.
– Егор, пожалуйста, я просто устала, – прошептала она, вжимаясь в спинку дивана.
– Устала от меня? – Он уже был рядом. Его огромная тень накрыла её, лишая кислорода. – Тебе скучно со мной, Эми? Тебе хочется чего-то более... динамичного?
– Нет, что ты, я не это имела в виду! – воскликнула она, и это была роковая ошибка.
Голос прозвучал слишком громко. Слишком резко. В его мире это расценивалось как бунт.
Егор молниеносно перехватил её запястье. Его пальцы сомкнулись на тонкой кости, как тиски. Эмилия вскрикнула, книга соскользнула на пол, раскрывшись на середине.
– Не смей повышать на меня голос, – прошипел он, склоняясь к самому её уху. – Ты забыла, где ты находишься? Ты забыла, кому ты принадлежишь?
– Мне больно... – слезы брызнули из глаз, стекая по бледным щекам. – Пожалуйста, отпусти, рука...
– Боль — это лучший учитель памяти, – Егор рывком поднял её с дивана, заставляя встать на ноги. – Пойдем на кухню. Ты проголодалась, я чувствую. А когда ты голодная, ты становишься капризной.
Он буквально волок её за собой. Эмилия едва успевала переставлять ноги, спотыкаясь о ковер. На кухне было стерильно и холодно. Он усадил её на высокий стул, тот самый, где она когда-то пила чай, пытаясь осознать свою новую реальность.
– Сиди. Не двигайся, – приказал он.
Он достал из холодильника овощи, мясо, зелень. Достал тяжелый, идеально заточенный нож. Эмилия смотрела на блеск стали, и её начало трясти крупной дрожью. Дыхание сбилось, превратившись в короткие, судорожные всхлипы.
– Хватит скулить, – бросил он, не глядя на неё. – Ты портишь мне аппетит.
– Я не могу... я не могу остановиться, – она закрыла лицо руками, пытаясь сдержать истерику. – Егор, ты пугаешь меня. Ты стал другим.
Он резко вонзил нож в деревянную доску. Звук был коротким и страшным.
– Я стал другим? – Он медленно подошел к ней, вытирая руки о полотенце. – Нет, Эмилия. Это ты стала слишком самоуверенной. Ты решила, что раз я позволяю тебе спать в моей постели и покупать тебе шмотки, то мы на равных?
– Я никогда так не думала!
– Ты думала! – взревел он, внезапно ударив кулаком по столешнице рядом с её рукой. Посуда жалобно звякнула. – Вчера, когда мы были у твоих родителей, ты улыбнулась тому курьеру. Дважды.
– Он просто отдавал посылку маме...
– Ты улыбнулась ему! – Егор схватил её за подбородок, заставляя смотреть прямо в свои безумные глаза. – Ты даришь свою радость посторонним ублюдкам, а мне достаются только твои слезы и вечно дрожащие губы? Ты считаешь, что я этого заслуживаю?
– Нет, Егор, я...
– Молчи! – Он оттолкнул её лицо так сильно, что она едва не свалилась со стула. – Ты неблагодарная маленькая дрянь. Я спас тебя. От скуки, от обыденности, от твоих никчемных родителей, которые с радостью продали тебя мне за обещание красивой жизни. Ты — моя. Каждая твоя клетка. И если я захочу, чтобы ты смеялась — ты будешь смеяться. Если захочу, чтобы кричала — будешь кричать.
Он вернулся к столу, взял нож и начал резать мясо. Движения были быстрыми, рваными.
– Я хочу пить, – тихо произнесла Эмилия через несколько минут. Горло пересохло от страха, голос стал сиплым.
Егор остановился. Он медленно повернул голову, и на его губах появилась странная, пугающая ухмылка.
– Пить? Конечно, милая.
Он взял стакан, наполнил его ледяной водой из фильтра и подошел к ней. Эмилия потянулась за стаканом, но он не отдал его. Он держал его над её головой.
– Попроси красиво, – сказал он.
– Пожалуйста, Егор, дай мне воды.
– Недостаточно искренне. Ты просишь так, будто я обязан тебе её дать.
– Пожалуйста... господин... – это слово далось ей с нечеловеческим трудом, оно обожгло язык, как кислота.
Егор довольно прищурился. Но вместо того чтобы дать ей стакан, он просто разжал пальцы.
Стекло разбилось у её ног, разлетевшись на сотни мелких, острых осколков. Ледяная вода брызнула на её лодыжки, пропитав тонкие домашние брюки. Эмилия вскрикнула и инстинктивно поджала ноги.
– Ой, – притворно огорчился Егор. – Какая досада. Я такой неловкий сегодня. Убери это.
– Что? – она посмотрела на него в ужасе.
– Убери осколки. Сейчас же. Руками.
– Но я порежусь, Егор! Там мелкое стекло, дай мне щетку...
Он схватил её за волосы, заставляя наклониться к самому полу, к этой сверкающей ловушке.
– Я сказал — руками. Ты должна чувствовать последствия своей неблагодарности. Каждая царапина будет напоминать тебе о том, как опасно быть капризной со мной.
– Пожалуйста, не надо! – взмолилась она, чувствуя, как слезы застилают зрение.
– Начинай. Или я заставлю тебя собирать их губами.
Эмилия поняла, что он не шутит. В его взгляде не осталось ничего человеческого — только холодная, расчетливая жестокость. Она медленно опустилась на колени прямо в лужу воды и битого стекла. Острые края тут же впились в кожу через ткань брюк.
– Ай! – она отдернула руку, увидев на пальце первую каплю крови.
– Продолжай, – Егор стоял над ней, сложив руки на груди, и наблюдал за её мучениями с выражением глубокого исследовательского интереса.
Она начала собирать крупные куски. Пальцы не слушались, мелкая крошка впивалась под ногти. Вода смешивалась с кровью, оставляя на кафеле розовые разводы. Каждый раз, когда она вздрагивала от боли, он лишь сильнее сжимал челюсти.
– Вот так, – прошептал он, опускаясь на корточки рядом. – Видишь, как это просто? Ты причиняешь мне боль своим поведением, я причиняю боль тебе. Это равновесие, Эми. Наша личная гармония.
Он протянул руку и взял её окровавленную ладонь в свою. Его кожа была чистой и сухой.
– Посмотри на меня.
Она подняла глаза. В её взгляде была такая безнадежность, что любой другой человек содрогнулся бы. Но не Егор.
– Ты любишь меня? – спросил он.
– Да... – выдохнула она, зная, что это единственный пароль, который позволит ей выжить в эту ночь.
– Ложь, – он резко сжал её пораненную ладонь.
Эмилия закричала. Боль была острой, пронзительной, она прошла через всё тело электрическим разрядом.
– Ты любишь свою безопасность, которую я тебе даю. Ты любишь свои страхи. Но меня ты боишься. И это правильно. Страх — это самая чистая форма уважения.
Он поднял её с пола, не обращая внимания на то, что с её колен капает кровь. Он донес её до раковины и включил холодную воду, подставив её руки под струю. Эмилия шипела от боли, когда вода вымывала мелкие осколки из ран.
– Сейчас я обработаю твои руки, – сказал он, и его голос снова стал заботливым, как у врача. – А потом мы поужинаем. И ты будешь сидеть тихо. Ты будешь идеальной куклой, Эмилия. Потому что если я услышу еще хоть одну неправильную ноту в твоем голосе...
Он не закончил фразу, но она и так всё поняла. Он достал аптечку, которую всегда держал наготове — в этом доме травмы были обычным делом. С невероятной нежностью, которая пугала больше, чем ярость, он смазывал её порезы антисептиком, бинтовал пальцы.
– Ты такая хрупкая, – прошептал он, целуя её забинтованную ладонь. – Тебя так легко сломать. Иногда мне кажется, что я просто однажды сожму тебя слишком сильно, и ты рассыплешься в пыль.
– Зачем ты это делаешь? – она нашла в себе силы задать этот вопрос. – Зачем тебе я, если ты только и делаешь, что мучаешь меня?
Егор замер. Он посмотрел на неё, и в его глазах на мгновение промелькнуло что-то похожее на искреннее удивление.
– Мучаю? Нет, Эми. Я тебя создаю. Я высекаю из тебя ту женщину, которая достойна быть рядом со мной. Обычные девочки — скучные. Они плачут от разбитого ногтя. А ты... ты учишься жить на грани. Ты становишься частью меня. Разве ты не чувствуешь, как мы срастаемся? Твоя боль — это мой кайф. Моя ярость — это твой двигатель.
Он усадил её обратно за стол. Ужин был готов. Запах мяса и специй смешивался с запахом йода и крови.
– Ешь, – приказал он.
Эмилия взяла вилку забинтованными пальцами. Руки дрожали, еда казалась безвкусной, похожей на вату. Она жевала и глотала, чувствуя, как каждый кусок встает комом в горле. Егор сидел напротив и ел с аппетитом, как человек, который только что выполнил тяжелую, но полезную работу.
– Завтра мы пойдем в театр, – сообщил он, вытирая губы салфеткой. – Я купил билеты в ложу. Надень то черное платье с закрытым воротом.
– Хорошо.
– И не забудь надеть перчатки. Твои руки выглядят... неопрятно.
– Хорошо, Егор.
– Умница, – он улыбнулся. – Видишь, как нам хорошо, когда ты не споришь?
После ужина он заставил её сидеть в гостиной и слушать, как он играет на пианино. Музыка была классической, сложной и невероятно красивой. Его длинные пальцы летали по клавишам, извлекая звуки, которые, казалось, должны были принадлежать ангелу, а не монстру.
Эмилия смотрела на его профиль и чувствовала, как внутри нее что-то окончательно умирает. Та часть её души, которая еще надеялась на спасение, на то, что родители заметят, на то, что она сможет сбежать — она просто испарилась. Осталась только оболочка. Стеклянная девочка в стальной клетке.
Когда музыка стихла, Егор подошел к ней и потянул за собой в спальню.
– Сегодня ты будешь спать без подушки, – сказал он, укладывая её на кровать. – Твоя осанка портится. Я должен следить за твоей красотой, раз ты сама этого не делаешь.
Он лег рядом, обняв её так крепко, что ребра начали ныть. Его дыхание было ровным, спокойным. Он заснул почти мгновенно, уверенный в своей власти и своей правоте.
Эмилия лежала в темноте, глядя на тени от штор на потолке. Её руки горели от порезов, колени ныли, но она не смела пошевелиться. Она знала, что любое её движение может быть истолковано как «неправильная интонация» её тела.
Она вспомнила свою жизнь до него. Интернет, переписка, первое свидание... Он казался таким интересным, таким необычным. Она сама открыла ему дверь. Сама впустила его в свою голову. А теперь он занял там всё пространство, вытеснив её личность, её желания, её «я».
«Я боюсь тебя», – когда-то написала она ему.
Теперь она поняла, что страх был единственной связью, которая держала их вместе. Он был зависим от её страха, а она — от его воли. Это был симбиоз хищника и жертвы, где жертва постепенно начинает обожать свои цепи, потому что вне цепей мира просто не существует.
Егор во сне прижал её еще ближе, и его рука легла ей на шею. Пальцы слегка сжались на сонной артерии. Это не было попыткой задушить, это было просто напоминание. Даже во сне он контролировал её жизнь.
Эмилия закрыла глаза. Она знала, что завтра будет новый день. Будет театр, будет черное платье, будут перчатки, скрывающие её раны. Будет его идеальная улыбка для окружающих и его безумный взгляд для неё одной.
И она будет улыбаться в ответ. Потому что визг боли — это слишком высокая цена за правду. А тишина... тишина в этом доме стоила дороже всего.
Она была его сломанной куклой. И самое страшное было в том, что ей уже не хотелось, чтобы её чинили. Она просто хотела, чтобы он не ломал её слишком быстро. Чтобы эта агония длилась как можно дольше, потому что ничего другого у неё не осталось.
Где-то в глубине квартиры капала вода из крана. Ритмично. Неотвратимо. Как отсчет времени до следующего взрыва. Эмилия подстроила свое дыхание под этот ритм и наконец провалилась в тяжелый, безрадостный сон, где не было ни Егора, ни стекла, ни боли — только бесконечная, холодная пустота.