← Назад к обзору

ади

Пепел и жемчуг под палящим солнцем

Тяжелый наконечник металлической трости глухо ударился о гранитную плитку террасы. Гриша ненавидел жару. Жара заставляла его старую травму ныть так, будто кости до сих пор перемалывались под прессом той злосчастной «Чайки». В ту ночь, сорок лет назад, когда он летел по трассе, ослепленный собственной дерзостью, мир казался ему бесконечным полем для охоты. Удар был мгновенным — визг тормозов, скрежет металла, превращающего его правую ногу в кровавое месиво. Он выжил лишь потому, что мужчины его рода слишком упрямы, чтобы умирать, не оставив после себя наследника или выжженной земли. Но та авария навсегда вписала в его походку этот неритмичный, властный стук металла о камень.

– Дима, где он? – Гриша остановился, опираясь на набалдашник трости. Его серые глаза, обычно холодные, как сталь, сейчас метали искры беспокойства.

Дима, возвышавшийся над Гришей почти на полголовы, лениво оторвался от перил. На его загорелом лице играла легкая усмешка, хотя взгляд карих глаз оставался бдительным. Он был правой рукой Гриши, его тенью и единственным человеком, кому позволялось спорить с главой империи.

– Твоя Снежинка в саду, Гриш. Пытается уговорить садовника, что белым розам нужно больше тени, – Дима кивнул в сторону раскидистых дубов. – Я за ним присматриваю, не кипятись.

– Присматриваешь? – Гриша смерил друга тяжелым взглядом. – Ты стоишь здесь, а он там, под этим проклятым солнцем. Ты же знаешь, что его кожа сгорает за десять минут.

– Расслабься, я уже облил его солнцезащитным кремом с ног до головы. Он ворчал, что теперь липкий, как карамелька, – Дима усмехнулся, вспоминая, как Саша забавно морщил нос, пока Дима втирал густой крем в его алебастровые плечи.

Они нашли Сашу в самой густой тени старого тиса. Он сидел на корточках, и его длинные белые волосы, заплетенные в десятки тонких косичек, касались травы. На фоне изумрудной зелени он казался нереальным, каким-то мифическим существом, случайно забредшим в этот грубый мир. Белые ресницы дрогнули, когда он поднял взгляд своих прозрачных глаз на подошедших мужчин.

Гриша замер, и его сердце, давно превратившееся в кусок гранита, болезненно сжалось. Саша едва доставал ему до груди, когда стоял в полный рост, и эта хрупкость всегда вызывала у Гриши почти первобытное желание спрятать, закрыть, уничтожить любого, кто посмеет коснуться этого фарфорового чуда. В их роду любили один раз — страшно, до одержимости. Отец Гриши сгорел от тоски по матери за полгода, и Гриша знал, что его ждет та же участь. Саша был его миром, его единственным богом, в ногах которого он был готов ползать, несмотря на всю свою гордость и власть.

– Саша, радость моя, почему ты не на веранде? – Гриша подошел ближе, и звук его трости заставил юношу улыбнуться.

– Там скучно, Гриш, – Саша поднялся, отряхивая колени. – А здесь птицы и запах земли. Дима обещал мне, что мы сегодня поедем в порт, посмотреть на новые яхты.

Гриша резко обернулся к Диме. Тот лишь развел руками, пряча хитрую улыбку.

– В порт? – голос Гриши стал на октаву ниже. – Там открытое пространство, раскаленный бетон и запах солярки. Тебе там не место, Саш.

– Ну пожалуйста, – Саша подошел к мужу и уткнулся лбом в его широкую грудь, прямо над сердцем. – Дима обещал, что мы залезем на самый верхний кран, пока никто не видит.

– С ума сошли, – выдохнул Гриша, но его рука уже сама собой легла на затылок Саши, нежно перебирая белые косички. – Дима, ты взрослый сорокачетырехлетний мужик, правая рука крупнейшего синдиката. Какого черта ты подбиваешь моего мужа на это безумие?

– Жизнь коротка, старик, – Дима подошел к ним, возвышаясь над обоими. – Снежинке нужно немного адреналина, а не только твои золотые клетки. Я буду рядом, клянусь. Ни один луч солнца не коснется его кожи, я лично буду держать над ним зонт, даже если мне придется отстреливаться другой рукой.

– Ты невыносим, – проворчал Гриша, но в глубине души он был благодарен Диме. Дима был единственным, кто мог заставить Сашу смеяться так искренне и громко, кто понимал его жажду жизни, которую сам Гриша часто душил своей гиперопекой.

– Снежинка, иди готовься, – Дима подмигнул Саше. – Надень ту белую накидку с капюшоном, чтобы даже кончика носа не было видно.

Когда Саша убежал в дом, его легкие шаги быстро затихли. Гриша тяжело оперся на трость, его лицо мгновенно посуровело.

– Дима, я серьезно. Следи за ним. В порту сегодня будет груз «от друзей» из Колумбии. Я не хочу, чтобы он видел лишнее.

– Он никогда не лезет в наши дела, ты же знаешь, – отозвался Дима, становясь серьезным. – Саша живет в своем мире картин и галерей. Но Гриш... ты видел его глаза сегодня утром?

Гриша помрачнел. Он видел. Расширенные зрачки, легкая заторможенность движений. Он знал, из какой семьи пришел Саша. Наркопритоны, нищета, вечный запах химии — это было его детство. И хотя Гриша вырвал его оттуда, купил ему весь мир, оплачивал любые счета и буквально боготворил, тень прошлого следовала за Сашей по пятам.

– Я знаю, – глухо ответил Гриша. – Я найду того, кто поставляет ему эту дрянь, и скормлю его собакам.

– Ты не понимаешь, – Дима покачал каштановой головой. – Он сам ищет это. Это его способ сбежать. Может, если бы ты перестал запирать его в этой роскоши...

– Замолчи, – отрезал Гриша. – Я даю ему всё. Он работает в своей галерее, хотя в этом нет смысла. Я оплачиваю аренду, страховку, покупаю его же картины через подставных лиц, чтобы он чувствовал себя успешным. Что ему еще нужно?

– Ему нужно чувствовать себя живым, а не твоим самым дорогим экспонатом, – тихо сказал Дима.

Вечером, когда жара немного спала, они все же поехали в порт. Гриша сидел на заднем сиденье своего бронированного лимузина, сжимая в одной руке трость, а другой обнимая Сашу за плечи. Дима был за рулем, изредка поглядывая на них в зеркало заднего вида.

– Гриш, а почему ты никогда не берешь меня на свои встречи? – вдруг спросил Саша, перебирая пальцами пуговицы на пиджаке мужа.

– Потому что там грязно и опасно, радость моя, – Гриша поцеловал его в макушку. – Тебе достаточно знать, что я могу обеспечить любую твою мечту. Хочешь завтра полетим в Париж? Купим ту мастерскую на Монмартре, о которой ты говорил?

– Я хочу работать здесь, – упрямо отозвался Саша. – Завтра привозят новые холсты, мне нужно быть на месте. И вообще, мне нужны деньги на новую серию красок.

– Саш, я вчера перевел на твой счет сумму, которой хватит на покупку завода по производству этих красок, – Гриша вздохнул. – Зачем тебе эта возня с продажами?

– Потому что это мои деньги, заработанные, – Саша поднял на него свои прозрачные глаза. – Ты не понимаешь. Ты покупаешь мне еду, одежду, даже мои желания. Но я хочу иметь что-то свое.

Гриша промолчал, лишь сильнее прижал его к себе. Его ревность распространялась даже на работу Саши. Он ненавидел, когда другие мужчины смотрели на его «белое сокровище» в галерее, когда они пытались заговорить с ним или, не дай бог, коснуться его руки при передаче визитки. Каждый такой случай заканчивался для «поклонников» визитом людей Димы и долгим лечением в травматологии.

В порту Дима действительно устроил Саше настоящее приключение. Пока Гриша беседовал с суровыми людьми в кожаных куртках у одного из контейнеров, Дима затащил Сашу на смотровую площадку огромного башенного крана.

– Смотри, Снежинка! – Дима указал на расстилающийся внизу залив, по которому бежали золотые дорожки от закатного солнца. – Отсюда весь мир кажется игрушечным.

Саша стоял, вцепившись в поручни, его белые косички трепетали на ветру. В этот момент он выглядел абсолютно счастливым.

– Дима, это потрясающе! – он засмеялся, и этот звук заставил Диму улыбнуться. – Давай прыгнем отсюда в воду?

– Ага, и тогда Гриша меня точно пристрелит, причем из твоей любимой трости, – хохотнул Дима. – Спускаемся, а то он уже три раза на часы посмотрел. Сейчас начнет хромать в нашу сторону и рычать.

Когда они спустились, Гриша уже ждал их у машины. Его лицо было бледным от усталости, но взгляд мгновенно потеплел, когда он увидел сияющего Сашу.

– Повеселились? – спросил он, протягивая руку мужу.

– Очень! – Саша прижался к нему. – Гриш, Дима такой смешной, он пытался изображать чайку на высоте тридцати метров.

Гриша бросил на друга короткий взгляд, в котором читалось «спасибо», смешанное с привычным ворчанием.

Позже, вернувшись в особняк, когда Дима уехал к себе, а дом погрузился в тишину, Гриша застал Сашу в ванной. Юноша сидел на полу, прислонившись спиной к холодному мрамору, его взгляд был устремлен в пустоту. Рядом на полу лежал пустой прозрачный пакетик.

Гриша медленно подошел к нему, стук трости в закрытом пространстве ванной звучал как приговор. Он опустился на колени — его искалеченная нога пронзила острой болью, но он даже не поморщился. Лидер криминального мира, человек, перед которым дрожали министры, сейчас буквально ползал в ногах у своего зависимого, хрупкого мужа.

– Опять, Саш? – тихо спросил он, беря лицо юноши в свои ладони.

Саша с трудом сфокусировал взгляд.

– Прости, Гриш... Там, на кране... было так хорошо. А когда спустились... стало страшно. Всё такое тяжелое. Твои деньги, твои враги, эта белизна... Я просто хотел остаться там, наверху.

Гриша прижал его к себе, зарываясь лицом в белые волосы. Он чувствовал запах химической чистоты и едва уловимый аромат дорогих духов.

– Я выстрою тебе кран до самого неба, если понадобится, – прошептал Гриша, и в его голосе послышались слезы, которые он никогда не показывал миру. – Только не уходи от меня в этот туман. Я не переживу. Ты мой единственный, Саш. В моем роду не бывает вторых шансов. Если ты исчезнешь, я просто перестану дышать.

Саша обнял его в ответ, его тонкие пальцы запутались в пепельных волосах мужа.

– Я здесь, Гриш. Пока здесь.

Гриша поднял его на руки, несмотря на протестующую боль в ноге, и понес в спальню. Он уложил его на шелковые простыни, долго раздевал, целуя каждый сантиметр его белой кожи, словно совершая священный обряд. Он готов был платить любую цену — золотом, кровью, собственной жизнью, — лишь бы этот белый жемчуг продолжал сиять в его стальной оправе.

А на прикроватной тумбочке лежал телефон, на который пришло сообщение от Димы: «Снежинка, завтра в пять заберу тебя из галереи. Едем смотреть заброшенную психиатрическую больницу. Грише не говори, а то у него трость погнется от злости».

Саша увидел уведомление и слабо улыбнулся. В этом странном союзе между властным стариком-однолюбом и авантюрным другом-телохранителем он находил те крупицы смысла, которые удерживали его на краю бездны. Но бездна всё равно была рядом, и она была такой же ослепительно белой, как и он сам.