← Назад к обзору

Агент Мира

Точка фазового перехода

– Данные соответствуют кратковременной стрессовой адаптации организма, док, – ровно закончила фразу Мирабель, даже не подняв глаз от полированной ствольной коробки. Тонкая хлопковая ветошь в ее пальцах методично огибала контуры патронника, вбирая микроскопические частицы нагара. – В условиях внезапного изменения тактической обстановки скачок норадреналина — стандартный эволюционный механизм, обеспечивающий предельное сужение фокуса внимания и мобилизацию скелетной мускулатуры.

– Эволюционный механизм, говоришь? – Рэтчет издал низкий, скрежещущий звук, отдаленно напоминающий металлическое хмыканье. Он опёрся одним манипулятором о стальной поручень платформы, отчего тяжелая балка натужно скрипнула. – Твоя сердечно-сосудистая система работала на пределе гидравлического разрыва. Если бы у тебя лопнул один из магистральных шлангов в коре головного мозга — как вы это называете, инсульт? — никакая моя аппаратура не успела бы тебя откачать. Биологические ткани на удивление непрактичны в экстремальных режимах перегрузки.

– Мои шланги в полном порядке, Рэтчет. Но за беспокойство спасибо.

– Я не беспокоюсь! – немедленно взвился старый медик, дернув оптическими щитками. – Я констатирую возмутительное пренебрежение эксплуатационными характеристиками вверенной мне органической единицы! И, к слову, об эксплуатационных характеристиках...

Один из гигантских суставов его манипулятора раскрылся, и из встроенного сервисного отсека выдвинулся миниатюрный — по кибертронским меркам — пинцет. В его захвате тускло поблескивал изуродованный, оплавленный кусок металла.

Это был сердечник той самой пули, которую Мирабель всадила в нижнюю челюсть центуриона.

– Я провел спектральный анализ остаточной субстанции в полости поврежденного процессора десептикона, – Рэтчет прищурил лазурные окуляры, вперив в девушку испытующий взгляд. – Обедненный уран — это ваше варварское, примитивное земное решение для пробития кинетической брони. Но микрокапсула внутри... Фторорганический полимер с катализатором термического крекинга энергона? Где ты достала расчеты для создания состава, способного дестабилизировать синтетическую энергосистему трансформера при температуре свыше девятисот градусов?

Мирабель на секунду замерла. Ее спокойные голубые глаза с легким, едва заметным фиолетовым мерцанием встретились с линзами медика.

– В открытых патентах Пентагона по утилизации радиоактивных отходов и в отчетах моего отца по термодинамике нестабильных кристаллов, – холодно ответила она, снова опуская взгляд на затвор. – Энергон — это концентрированная плазма в кристаллической решетке. Высокопористый углеводородно-кремниевый полимер. Если ввести в него окислитель с высокой электроотрицательностью — например, активный фтор под давлением, — реакция распада становится экзотермической и необратимой. Выгорание происходит со скоростью семь тысяч метров в секунду. Простая химия, Рэтчет. Никакой магии.

– Простая химия, – проворчал автобот, покачав тяжелым шлемом. – В следующий раз эта твоя «простая химия» сдетонирует у тебя в патроннике, если ты ошибешься в толщине медной оболочки хотя бы на три микрона. Вы, люди, играете с силами, которых не понимаете.

– Я понимаю цифры. Цифры не ошибаются, если их правильно считать.

– Зато ошибаются эмоциональные биологические процессоры. Особенно когда они внезапно перегреваются.

Рэтчет выразительно покосился вниз, на основной уровень командного центра, а затем, бросив сплющенный урановый сердечник в металлический контейнер для утилизации, тяжело зашагал обратно к центральной консоли.

Внизу по-прежнему стояла непривычная, противоестественная тишина.

Мико сидела на диване, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Ее пальцы нервно перебирали края ярких браслетов на запястье. Она не прикасалась к телефону, экран которого сиротливо темнел на низком столике. Время от времени девочка бросала опасливые, затравленные взгляды на верхний ярус, где сидела Мирабель, и тут же отводила глаза, стоило Блейз лишь слегка шевельнуться.

Рядом с ней сидел Джек Дарби. В отличие от японки, он выглядел не столько испуганным, сколько глубоко озадаченным. Он привык видеть в автоботах ходячие крепости, способные выдерживать артиллерийские удары. Он привык к тому, что люди в этой войне — лишь хрупкие наблюдатели, которых нужно постоянно прятать, укрывать и эвакуировать. То, что произошло в каньоне, ломало эту стройную и безопасную картину мира. Крошечная человеческая фигура, прыгнувшая с отвесного утеса, ослепившая чудовищную боевую машину магниевым штормом и вышибившая ей мозги выстрелом в упор — это не укладывалось в его школьные понятия о реальности.

– Слушай, Мико, – шепотом, почти не разжимая губ, произнес Джек. – Ты вообще понимаешь, как тебе повезло?

– Заткнись, Джек, – так же тихо, осипшим голосом огрызнулась Накадаши. Но в ее голосе не было привычного задора. Только глухая дрожь. – Я сама все видела.

– Нет, ты не понимаешь, – подал голос Раф. Мальчик сидел на полу, прислонившись спиной к широкой резиновой покрышке Бамблби. Его ноутбук стоял на коленях, выводя телеметрию с поля боя, которую он только что перехватил из логов базы. – Скорость реакции того центуриона составляла сорок миллисекунд. Плазменный резак заряжался для залпа рассеянного типа. Если бы Мирабель опоздала с первым выстрелом на три десятых секунды, радиус поражения составил бы четыре метра. Тебя бы просто... испарило, Мико.

Мико втянула голову в плечи. Ее губы побелели.

– Она... она выглядела так, будто хотела меня пристрелить, – пробормотала девочка, уставившись в пол. – Когда она подошла ко мне... Ее глаза. Они были прямо... фиолетовыми. Не голубыми. Как будто внутри горел сварочный аппарат.

– Это называется адреналиновый мидриаз и периферическая вазоконстрикция, – раздался сверху спокойный, монотонный голос.

Дети вздрогнули.

Мирабель стояла у перил платформы, держа в руках уже полностью собранную серебряную винтовку. Оружие покоилось на ее предплечьях так легко и естественно, словно весило не двенадцать килограммов чистой стали, титана и оптики, а было всего лишь деревянной линейкой. Длинные рыжевато-каштановые волосы были снова убраны в безупречно гладкий узел на затылке. Ни пылинки на черной полевой форме, ни капли эмоций на точеном, бледном лице.

– При резком выбросе гормонов надпочечников зрачки расширяются до максимального диаметра, перекрывая большую часть радужки, – продолжила Мира, спускаясь по стальной лестнице. Ее тяжелые тактические ботинки мерно и глухо стучали по ступеням: шаг, пауза, шаг. – В условиях яркого пустынного освещения и высокой концентрации пигмента стромы глаза это создает оптический эффект смены оттенка. Физиология млекопитающих, Накадаши. Ничего потустороннего.

Она сошла с последней ступени и неторопливо направилась к стойке с оборудованием. Мико невольно вжалась глубже в диванные подушки, словно пытаясь слиться с обивкой.

– Мирабель, – Джек поднялся на ноги, неловко переминаясь с ноги на ногу. – Насчет Мико... Она поступила глупо. Очень глупо. Но она...

– Она поступила не просто глупо, Дарби, – перебила его Блейз, даже не взглянув на парня. Она поставила винтовку в специальный оружейный ложемент и щелкнула магнитным фиксатором. – Глупость — это забыть надеть каску на стройплощадке. Действия гражданки Накадаши классифицируются как преступная халатность, повлекшая за собой срыв тактического плана и прямую угрозу жизни личного состава союзных сил. В боевых условиях за подобное трибунал выносит смертный приговор без права на апелляцию в течение двадцати четырех часов.

В ангаре повисла мертвая тишина. Даже Бамблби, протиравший дверную панель ветошью, замер, издав короткий, вопросительный треск динамика.

– Эй, полегче на поворотах, лейтенант! – раздался резкий, наждачный бас со стороны жилого блока.

Двери распахнулись, и в командный отсек ворвался специальный агент Фоулер. В одной руке он сжимал наполовину смятый бумажный стаканчик с кофе из автомата, в другой — толстую картонную папку с красным штампом допуска. Его галстук съехал окончательно набок, воротник взмок от пота, но на лице читалось непередаваемое облегчение человека, который только что чудом избежал ядерной войны и последующего за ней понижения в должности до начальника архива в Северной Дакоте.

– Фоулер, – Мирабель развернулась к нему и коротко кивнула. – Отчет генералу Брайсу отправлен?

– Отправлен ли отчет? – Фоулер саркастически хрипло рассмеялся, взмахнув папкой над головой. – О, он не просто отправлен, Мирабель! Он был зачитан лично министру обороны по закрытой спутниковой линии! Знаешь, что я им сказал? Я сказал, что сейсмическая активность в каньоне Красного Камня была вызвана детонацией старого армейского склада времен холодной войны, который случайно самовоспламенился от жары!

– Старый склад посреди отвесных скал в охраняемой зоне? – Мирабель слегка приподняла одну бровь. – Вероятность того, что аналитики Пентагона поверят в эту версию, составляет приблизительно четыре процента.

– Они поверят, потому что я приложил к рапорту фальшивые накладные на тридцать тонн динамита сороковых годов и заключение геологической службы, подписанное моим кузеном из Департамента энергетики! – Фоулер залпом допил остывший кофе, поморщился и с силой смял стаканчик в кулаке. – Но это ерунда по сравнению с тем, что мне пришлось объяснять насчет твоей стрельбы, Блейз!

– Моя стрельба была эффективной.

– Твоя стрельба уничтожила шеститонного инопланетного гладиатора патроном ручной сборки! – Уильям ткнул в нее пальцем, подходя вплотную. Его круглое лицо покраснело. – Твоя мать звонила мне двадцать минут назад по защищенному каналу. Знаешь, о чем она спросила первым делом? Не о том, жива ли ты, и не о том, цела ли база. Она спросила: «Уильям, как сработал наш новый тефлоновый сердечник с обедненным ураном? Были ли задержки при подаче патрона?»! Вы, семейка Блейз, абсолютно чокнутые! Все до единого!

– Мать всегда была внимательна к техническим нюансам, – невозмутимо парировала Мира. – Конструкция затвора показала себя превосходно. Передай ей мою благодарность.

Фоулер тяжело вздохнул, закатив глаза к высокому своду бункера, и безнадежно махнул рукой:

– Я окружен маньяками. Слева — трехметровые говорящие маслкары, справа — двадцатилетняя девчонка с повадками хладнокровного киллера, а посередине — трое малолетних нарушителей государственной границы. Я уйду на пенсию. Клянусь, в следующем месяце я подам рапорт и уеду во Флориду разводить ламантинов.

– Ламантины требуют высокой влажности и стабильного рациона из водных растений, сэр. Вы не справитесь с микроклиматом, – сухо заметила Мирабель.

Фоулер открыл было рот, чтобы рявкнуть что-то нецензурное, но лишь беззвучно захлопнул его, скрипнул зубами и повернулся к детям:

– А вы трое! Живо по машинам. Время комендантского часа наступило сорок минут назад. Дарби, если твоя мать снова начнет задавать вопросы, почему от твоей куртки пахнет паленым кремнием, скажешь, что вы жарили сосиски на заброшенном заводе. Вперед!

Балкхэд, все это время виновато топтавшийся у стены, неловко переступил тяжелыми сервоприводами:

– Э-э... Мико, поехали? Я включу ту песню, которая тебе нравится...

Мико медленно поднялась с дивана. Ее ноги все еще казались ватными. Проходя мимо Мирабель, она внезапно остановилась. Ее плечи напряглись, кулаки сжались. Японка глубоко вдохнула, словно перед прыжком в ледяную воду, и подняла глаза на девушку-агента.

– Спасибо, – выдавила она едва слышно. Слово далось ей с явным трудом, застряв в горле колючим комом. – За то, что... ну... не дала мне сдохнуть.

Мирабель посмотрела на нее сверху вниз. В ее взгляде не было ни снисхождения, ни злости, ни тепла. Только кристальная, полированная ясность прицельной сетки.

– Не благодари меня, Накадаши, – тихо ответила Мира. – Я стреляла не для того, чтобы спасти тебя. Я стреляла, чтобы устранить критическую помеху в выполнении боевой задачи. Но если ты заставишь меня нарушить протокол еще раз... Я выстрелю в твой телефон. А потом выкину тебя за шлюз. Спокойной ночи.

Мико нервно сглотнула, резко развернулась и почти бегом бросилась к Балкхэду, который мгновенно трансформировался в тяжелый зеленый внедорожник, распахнув перед ней пассажирскую дверь. Секундой позже рев моторов Бамблби и Арси заполнил туннель выезда, унося детей прочь в темнеющую пустыню Невады.

В командном пункте снова воцарилась тишина.

Она была другой — плотной, глубокой, прерываемой лишь мерным гулом главных реакторов базы, шелестом вентиляционных систем и тихим пощелкиванием центрального суперкомпьютера, за которым Рэтчет продолжал вбивать диагностические данные.

Фоулер, бурча себе под нос проклятия в адрес военного бюджета и стоимости бензина, скрылся в лифте, направляясь на верхнюю смотровую площадку к своему вертолету.

Мирабель подошла к небольшому металлическому столику в углу платформы, где стояла ее электрическая плитка и потертая стальная турка. Ее движения были автоматическими, механическими, лишенными малейшей суеты. Ложка темного, мелко смолотого порошка — двойная порция. Щепотка соли для подавления излишней горечи танинов. Минимальное количество воды. Никакого сахара — глюкоза вызывает ненужные инсулиновые пики, дестабилизирующие точность микромоторики кистей.

Она зажгла конфорку и стала смотреть, как темная, плотная жидкость начинает медленно собираться у краев емкости.

– Ты была излишне сурова с ней, агент Блейз.

Голос прозвучал негромко, но его глубина заставила вибрировать воздух в замкнутом пространстве ангара.

Мирабель не вздрогнула. Она знала, что он стоит там. Она слышала его шаги еще до того, как они достигли нижнего яруса — особый, тяжелый и одновременно плавный ритм поступи многотонного титана, в котором не было ни капли паразитных вибраций.

Оптимус Прайм подошел к платформе, остановившись так, чтобы его оптические сенсоры находились почти на одном уровне с стоящей у перил девушкой. Лазурное сияние его окуляров мягко озаряло холодный бетон стен.

– Дисциплина — это единственное, что отделяет выживание от статистической погрешности, Прайм, – ответила Мира, не отрывая взгляда от поднимающейся в турке пенки. – Человеческие дети не обладают броней из кибертрониума. Их кости ломаются при давлении в четыреста килопаскалей. Если она не научится бояться последствий своих действий сейчас, в следующий раз вы привезете на базу пластиковый мешок с биоматериалом. Я видела такие мешки. Мне приходилось собирать в них останки курсантов после неудачных учений по разминированию. Это... неэстетично. И неэффективно.

– Ты говоришь о человеческой жизни терминами механики и материаловедения, – Оптимус слегка склонил шлем, и в его голосе прозвучала едва уловимая, древняя печаль. – Однако то, что заставило тебя покинуть безопасную высоту и броситься в бой на пределе физических возможностей твоего тела, не имело отношения к уравнениям.

Мирабель сняла турку с огня ровно за секунду до того, как пена готова была перелиться через край. Она аккуратно перелила густую черную жидкость в свою помятую жестяную кружку.

– Это был расчет рисков, сэр.

– Нет, Мирабель. – Лидер автоботов выпрямился во весь свой колоссальный рост, и его тень накрыла половину ангара. – Я видел сотни воинов на Кибертроне. Я видел тех, кто действовал исключительно по холодным военным директивам, и тех, чей внутренний огонь сжигал их дотла. В тебе есть и то, и другое. Твоя броня хладнокровия крепка, но под ней сокрыто пламя, которое ты отчаянно пытаешься контролировать.

Мирабель медленно сделала глоток обжигающего кофе. Горький, плотный вкус ударил по рецепторам, принося привычную ясность мышления.

– В Академии нас учили, что эмоции — это энтропия, – тихо произнесла она, глядя куда-то сквозь гигантского робота, в темноту сводов пещеры. – Любая эмоция, будь то страх, привязанность или ярость, снижает точность прицеливания. Смещает среднюю точку попадания. Заставляет палец дрожать на спусковом крючке на десятую долю миллиметра. На дистанции в восемьсот метров эта десятая доля миллиметра превращается в промах на полтора метра. Промах означает смерть напарника. Мой отец повторял это каждое утро перед тем, как отправить меня на стрельбище: «Будь монолитом, Мира. У монолита нет пульса. У монолита нет нервов».

– Твой создатель был мудрым человеком с точки зрения военной стратегии, – мягко отозвался Оптимус. – Но даже самый прочный сплав становится хрупким, если в его структуре нет гибкости. Металл, лишенный способности поглощать вибрацию, раскалывается от одного мощного удара.

– Сегодня я не раскололась, Прайм.

– Сегодня ты позволила пламени вырваться наружу. Ты использовала его, чтобы сокрушить врага, но этот огонь едва не поглотил тебя саму. Я видел твой взгляд, агент Блейз, когда ты стояла над павшим противником. В тот миг ты была опасно близка к тому, чтобы забыть, ради чего ты сражаешься.

Мирабель опустила кружку на перила. Ее пальцы, тонкие и сильные, слегка сжались на шершавом металле ограждения. Она вспомнила то ощущение — ту секундную, всепоглощающую вспышку багровой пустоты в голове, когда мир сузился до перекрестья прицела и пульсирующего желания разорвать, уничтожить, стереть в порошок угрозу. В ту секунду в ней не было математики. В ней не было тактики. Была только чистая, первобытная жажда уничтожения.

И это пугало ее куда больше, чем плазменные резаки десептиконов.

– Я контролирую себя, Оптимус, – ее голос прозвучал чуть тише, но с прежней стальной нотой. – Всегда.

– Контроль — это не отрицание своей природы, Мирабель. Это умение направлять ее. – Оптимус отступил на шаг назад, его окуляры мягко мигнули. – Отдыхай, агент Блейз. Даже самому совершенному механизму требуется время на остывание после максимальной нагрузки. Это не слабость. Это закон физики, который ты так ценишь.

Прайм развернулся и тяжелой, бесшумной поступью направился в глубину коридоров, ведущих к отсекам подзарядки.

Мирабель осталась одна на платформе.

Внизу Рэтчет окончательно закончил калибровку сканеров, с глухим щелчком заблокировал главный терминал и, не сказав больше ни слова, направился в свою медицинскую лабораторию, тихо ворча про неблагодарных органиков и дефицит жидкого титана. Свет в ангаре автоматически переключился в ночной режим: яркие прожекторы погасли, уступив место тусклым синеватым полосам аварийного освещения вдоль пола.

База погрузилась в сон.

Мирабель подошла к оружейной стойке, сняла свою винтовку и села прямо на холодный металлический пол платформы, скрестив ноги. Она положила тяжелое оружие себе на колени.

Пальцы привычно нащупали защелку магазина. Щелчок — магазин извлечен. Пять патронов внутри. Двенадцать и семь миллиметров чистой, рукотворной смерти в матовых латунных гильзах.

Она достала один патрон, поднесла его к глазам. На полированном металле слабо отражался синий свет ламп. Обедненный уран. Фторорганический наполнитель. Расчетная пробивная способность — семьдесят миллиметров гомогенной брони под углом девяносто градусов.

Ее мать провела три недели, рассчитывая кривизну оживальной части пули на суперкомпьютере в Лос-Аламосе. Ее отец потратил два месяца на подгонку нарезки ствола с шагом в триста восемь миллиметров, чтобы стабилизировать тяжелый снаряд в плотных слоях атмосферы. Они создавали оружие. Идеальное, безотказное, мертвое.

И они же создавали ее.

С пяти лет — таблицы баллистики вместо раскрасок. С десяти — сборка и разборка пистолетов с закрытыми глазами на время. С пятнадцати — тактические симуляторы выживания в условиях радиоактивного заражения, где за каждую проявленную панику или слезу начислялись штрафные баллы. «Ты должна быть безупречной, Мирабель. Ошибаются только те, кто чувствует».

Она положила патрон обратно в магазин и с сухим металлическим стуком загнала его в горловину приемника.

Тишина ангара была абсолютной, почти осязаемой. Где-то далеко вверху, за многометровой толщей монолитного базальта, над пустыней Невады дул холодный ночной ветер, перекатывая сухие кусты перекати-поля по растрескавшейся глине. Звезды там, снаружи, были колючими и безразличными, равнодушно взирающими на чужую войну, развернувшуюся на этой маленькой пыльной планете.

Мирабель сделала еще один глоток холодного, горького кофе.

Она знала, что не уснет этой ночью. Сон не придет — в ее крови все еще бродили остатки адреналина, распадаясь медленно, неохотно, заставляя синапсы вспыхивать микроскопическими электрическими разрядами при каждом шорохе вентиляции.

Она снова была спокойна.

Пульс — ровно пятьдесят восемь ударов в минуту. Дыхание — ровное, глубокое, неслышное. Мысли — разложены по полочкам, систематизированы, очищены от мусора сомнений.

Мирабель Блейз прислонилась затылком к холодной бетонной стене, положив ладонь на матовый серебряный ствол своей винтовки.

Она была монолитом.

И если для того, чтобы удержать этот трещащий по швам мир от падения в хаос, ей снова придется вспыхнуть багровым пламенем — она сделает это. Но только тогда, когда сама нажмет на спусковой крючок.