← Назад к обзору

Ах

Осколки независимости

– Ты опять это делаешь, Хенджин, – голос Минхо прозвучал глухо, вибрируя от сдерживаемого раздражения. – На столе стоит обед, приготовленный лучшим шеф-поваром города. Там всё, что нужно твоему организму для восстановления. Почему я вижу у тебя в руках этот пакет из дешевого супермаркета?

Хенджин даже не обернулся. Он стоял у кухонного острова, методично выкладывая на столешницу пачку сухого печенья, пакет молока и пару яблок. Его пальцы, всё еще тонкие и бледные, подрагивали, но движения оставались решительными.

– Потому что этот пакет куплен на мои деньги, Минхо, – спокойно ответил он, вскрывая упаковку. – Я уже говорил тебе: я не буду есть твою еду. Я не твоя собственность, которую нужно откармливать для продуктивности.

– Ты мать моего сына! – Минхо сделал шаг вперед, и его тяжелая аура заполнила кухню, заставляя воздух казаться густым, как патока. – Твое здоровье – это не твоя личная прихоть, это необходимость. Ты выглядишь так, будто упадешь в обморок от любого сквозняка.

Хенджин наконец повернулся. В его глазах, когда-то полных ужаса перед этим человеком, теперь застыла холодная, зеркальная пустота. Роды изменили его. Боль, через которую он прошел, выжгла в нем остатки страха, оставив лишь пепел и стальную волю.

– Сын здоров, – отрезал Хенджин. – Ты сам видел отчеты врачей. Он растет, он набирает вес, он идеален. Твоя миссия выполнена, Ли Минхо. Ты получил своего наследника. А я... я просто хочу вернуть себе право решать, что попадет в мой желудок.

Минхо сжал кулаки так, что костяшки побелели. Он привык, что мир склоняется перед ним. В школе его слово было законом, в бизнесе – приговором. Но этот хрупкий омега, которого он когда-то ломал в раздевалках, теперь стоял перед ним непоколебимой скалой.

– Я не могу смотреть, как ты медленно убиваешь себя этой диетой из сухарей и воды, – прорычал альфа.

– Тогда не смотри, – Хенджин прошел мимо него, намеренно задев плечом. – У тебя есть ребенок. Занимайся им.

Он поднялся на второй этаж, в детскую. Это была самая светлая и дорогая комната в доме, напичканная новейшими технологиями и обставленная мебелью из натурального дерева. В центре, в колыбели, спал маленький Джисон.

Хенджин остановился у порога. Его сердце болезненно сжалось. Он любил этого ребенка – странной, надрывной любовью, которая родилась из боли и унижения. Но каждый раз, глядя на Джисона, он видел в нем отражение Минхо. Те же брови, тот же упрямый разворот плеч, даже запах – горький, кофейный, доминирующий.

Минхо вошел следом, тихий, как тень. Он подошел к колыбели и осторожно, почти благоговейно, поправил одеяльце. В этом жесте было столько нежности, что Хенджину на секунду стало трудно дышать.

– Он проснулся полчаса назад, – не оборачиваясь, сказал Минхо. – Чанбин заходил, принес ему новую игрушку. Джисон даже не заплакал. Он настоящий альфа, Хенджин. Спокойный и властный.

– Забирай его, – тихо произнес Хенджин.

Минхо замер, его рука зависла над колыбелью.

– Что ты сказал?

– Забирай его, Минхо. Ты хотел наследника – он твой. Я выполнил свою часть сделки, – Хенджин подошел ближе, глядя на спящего младенца. – Я не могу... я не могу быть той матерью, которую ты хочешь видеть. Каждый раз, когда я беру его на руки, я вспоминаю, как ты держал меня за горло. Каждый раз, когда он плачет, я слышу свой собственный крик в той раздевалке.

– Хенджин, замолчи, – голос Минхо стал опасно низким.

– Нет, ты послушай! – Хенджин сорвался на шепот, полный яда. – Ты думал, что если ты купишь мне шелковые простыни и наймешь лучших врачей, то всё забудется? Что я стану счастливой омегой в твоем замке? Ты получил тело, ты получил ребенка. Но ты никогда не получишь меня. Забирай сына. Пусть его воспитывают няни, Чанбин, Сынмин, ты сам. Я буду приходить, я буду следить, чтобы он был сыт и здоров, но я больше не буду частью твоей семейной идиллии.

Минхо резко обернулся, его глаза горели красным – признак того, что внутренний альфа был на пределе. Он схватил Хенджина за предплечья, встряхивая его.

– Ты не бросишь его! Ты не можешь просто отдать ребенка, как ненужную вещь!

– Я не отдаю его как вещь, я отдаю его отцу! – выкрикнул Хенджин, впиваясь взглядом в глаза Минхо. – Разве не этого ты хотел? Чтобы он принадлежал роду Ли? Вот он, Ли Джисон. Твой. Весь твой. А я... я хочу тишины. Я хочу есть свою еду в своей комнате и не чувствовать твоего запаха на каждом углу.

Минхо отпустил его так резко, будто обжегся. Он смотрел на Хенджина с выражением, в котором смешались ярость, боль и какое-то пугающее осознание.

– Хорошо, – выдохнул альфа. – Если ты так хочешь... Если ты готов отказаться от него, чтобы уколоть меня посильнее – пусть будет так. С сегодняшнего дня Джисон под моей полной опекой. Ты можешь видеть его, когда пожелаешь, но я больше не буду просить тебя о близости. Ни о какой.

– Спасибо, – Хенджин склонил голову, пряча за длинными волосами вспышку боли в груди.

Он развернулся и вышел из детской. Его шаги эхом отдавались в пустом коридоре. Он заперся в своей комнате – той самой, которую он так и не обставил по своему вкусу, оставив её холодной и безликой.

На кровати лежал пакет с его покупками. Хенджин сел на пол, прислонившись спиной к двери. Он достал яблоко и откусил его. Оно было кислым и твердым, совсем не похожим на те сочные плоды, что подавали внизу. Но это был вкус его выбора. Его маленькой, жалкой победы.

Прошла неделя. Дом Ли Минхо превратился в зону отчуждения. Хенджин выходил из комнаты только тогда, когда знал, что Минхо в офисе или занят в кабинете. Он проскальзывал на кухню, заваривал себе лапшу быстрого приготовления или ел простые бутерброды, игнорируя полные жалости взгляды прислуги.

Однажды вечером он столкнулся в коридоре с Сынмином. Тот нес под мышкой стопку подгузников и выглядел на редкость серьезным.

– Ты действительно это делаешь, Хван? – спросил Сынмин, останавливаясь. – Минхо не спит ночами. Он сам укачивает мелкого, сам меняет ему одежду. Он даже на совещания берет его с собой в люльке, потому что Джисон начинает орать, как только чувствует, что отца нет рядом.

– Это его обязанность, – равнодушно ответил Хенджин, хотя внутри всё перевернулось от образа Минхо с младенцем на руках.

– Ты жестокий, – Сынмин покачал головой. – Мы в школе были подонками, это правда. Но то, что ты делаешь сейчас... ты наказываешь ребенка за ошибки его отца. Джисону нужен твой запах, Хенджин. Он альфа, но он маленький. Ему нужна омега.

– Ему нужен отец, который его защитит. И он у него есть, – Хенджин попытался пройти мимо, но Сынмин преградил ему путь.

– Минхо запретил нам вмешиваться. Он сказал, что если ты хочешь свободы – ты её получишь. Но посмотри на себя. Ты бледный, как призрак. Ты ешь мусор. Ты думаешь, это свобода? Это саморазрушение. Ты просто пытаешься доказать ему, что ты сильнее, умирая у него на глазах.

– Уйди, Сынмин, – прошептал Хенджин, чувствуя, как к горлу подкатывает комок.

Сынмин вздохнул и отошел в сторону.

– Знаешь, Минхо вчера плакал. Я никогда не видел его таким. Он сидел в детской, Джисон уснул у него на груди, а он просто смотрел в стену и плакал беззвучно. Он думает, что он окончательно тебя уничтожил, и теперь не знает, как всё исправить.

Хенджин не ответил. Он почти бегом добрался до своей комнаты и захлопнул дверь. Его трясло. Слова Сынмина резали без ножа. Минхо? Плакал? Тот самый монстр, который смеялся, когда Хенджин умолял его остановиться?

Он лег на кровать, не раздеваясь. В животе ныло от голода – лапша, которую он съел в обед, давно переварилась, оставив лишь изжогу. Но он упрямо сжимал губы. Он не сойдет вниз. Он не притронется к его еде.

Ночью его разбудил крик. Это был Джисон. Младенец плакал так надрывно, так отчаянно, что звук проникал сквозь стены и впивался прямо в позвоночник Хенджина.

Обычно Минхо справлялся быстро. Но в этот раз плач не прекращался. Пять минут, десять, пятнадцать... Хенджин метался по кровати, закрывая уши подушкой.

– Замолчи... пожалуйста, замолчи... – шептал он, чувствуя, как грудь начинает гореть от прилива молока, который он так старательно подавлял таблетками.

Наконец, он не выдержал. Он вскочил, накинул халат и выбежал в коридор. Дверь в детскую была приоткрыта.

Хенджин замер на пороге. Минхо стоял посреди комнаты, качая Джисона. Альфа выглядел ужасно: рубашка помята, волосы всклокочены, лицо серое от усталости. Джисон захлебывался криком, его личико стало багровым.

– Ну же, маленький, ну чш-ш-ш... – голос Минхо был сорванным. – Всё хорошо, папа здесь. Что тебе нужно? Ты поел, ты сухой... Почему ты так плачешь?

Минхо обернулся и увидел Хенджина. В его взгляде не было ярости, только бесконечная, тупая мольба.

– Он не успокаивается, – глухо сказал Минхо. – Я перепробовал всё. Хенджин, пожалуйста... просто подержи его. Твой запах... ему нужен твой запах.

Хенджин медленно подошел. Его руки сами потянулись к ребенку. Как только Джисон оказался в его объятиях, крик мгновенно сменился всхлипами. Малыш уткнулся носом в изгиб шеи Хенджина, жадно вдыхая аромат жасмина, который всё еще пробивался сквозь запах химического мыла.

Тишина, наступившая в комнате, была почти оглушительной.

– Видишь? – прошептал Минхо, отступая на шаг. – Ему нужен ты. Не я. Не мои деньги. Только ты.

Хенджин баюкал сына, чувствуя, как его собственное сердце начинает биться в такт с крошечным сердечком Джисона. Вся его броня, всё его упрямство начали таять под этим теплом.

– Он голоден, – тихо сказал Хенджин. – Твои смеси не заменят ему...

Он осекся. Минхо смотрел на него с такой надеждой, что Хенджину стало больно.

– Я принесу тебе поесть, – быстро сказал Минхо. – Настоящую еду. Пожалуйста, Хенджин. Не ради меня. Ради него. Тебе нужны силы, чтобы кормить его. Я не буду заставлять тебя есть мясо, если ты не хочешь. Я сам приготовлю тебе салат. Или что угодно. Только не ешь больше этот мусор из пакетов. Ты убиваешь не только себя, ты отнимаешь силы у него.

Хенджин посмотрел на Минхо. Перед ним стоял не «главный альфа», не насильник и не хозяин жизни. Перед ним стоял мужчина, который был готов на любое унижение ради своего ребенка. И, возможно, ради омеги, которого он так и не научился любить правильно.

– Принеси, – выдохнул Хенджин. – Но только овощи. И рис.

Минхо кивнул так интенсивно, что это выглядело почти комично. Он вылетел из комнаты, а Хенджин остался стоять у окна, прижимая к себе спящего сына.

Через двадцать минут Минхо вернулся с подносом. Там был теплый рис, тушеные овощи и стакан свежего сока. Он поставил поднос на столик и сел в кресло напротив, наблюдая, как Хенджин осторожно опускается на диван, не выпуская Джисона из рук.

Хенджин начал есть. Еда была божественной. Настоящие продукты, полные вкуса и жизни, заставили его тело буквально запеть от восторга. Он ел медленно, под пристальным взглядом Минхо.

– Почему ты это делаешь? – вдруг спросил Хенджин, отставляя пустую тарелку. – Почему ты просто не наймешь кормилицу? Почему ты терпишь мои выходки?

Минхо долго молчал, переплетая пальцы.

– Потому что я заслужил каждую твою выходку, – наконец ответил он. – Сынмин сказал мне, что я монстр. И он прав. Я думал, что власть – это когда ты берешь то, что хочешь. Но глядя на то, как ты угасаешь в этом доме, я понял, что настоящая власть – это когда тот, кого ты любишь, остается с тобой по своей воле. А я тебя лишил этой воли еще в школе.

Хенджин замер. Слово «любовь» прозвучало в этой комнате впервые. Оно казалось чужеродным, неправильным, но оно было произнесено.

– Я не люблю тебя, Минхо, – твердо сказал Хенджин.

– Я знаю, – Минхо горько улыбнулся. – И, возможно, никогда не полюбишь. Но я буду здесь. Я буду заботиться о Джисоне. Я буду готовить тебе еду, даже если ты будешь швырять её мне в лицо. Я буду ждать столько, сколько потребуется.

Хенджин посмотрел на свои руки, потом на ребенка. Его независимость, купленная ценой голода и одиночества, вдруг показалась ему очень хрупкой. Он всё еще ненавидел Минхо за прошлое. Но будущее... будущее сопело у него на груди, пахнущее молоком и кофе.

– Джисон останется со мной этой ночью, – сказал Хенджин. – И завтра тоже.

– Как скажешь, – Минхо поднялся. – Если тебе что-то понадобится...

– Я знаю, где тебя найти, – перебил его Хенджин.

Минхо вышел, тихо прикрыв дверь. Хенджин остался один в тишине детской. Он посмотрел на пустую тарелку из-под еды Минхо и на пакет со своими сухарями, оставшийся в его комнате.

Мир не стал идеальным. Раны не затянулись. Но этой ночью Хенджин впервые за долгое время не чувствовал себя пустым местом. Он был омегой, у которого был сын. И у него был альфа, который, кажется, наконец-то начал понимать цену его слез.

Он лег на диван, укладывая Джисона рядом. Запах горького кофе, исходящий от ребенка, больше не вызывал тошноты. Теперь это был просто запах дома. Сломанного, неправильного, построенного на боли, но дома.

Хенджин закрыл глаза. Завтра он снова купит себе что-то в магазине. Но, возможно, он позволит Минхо добавить к этому что-то свое. Маленькими шагами, через осколки гордости и горечь воспоминаний, они начали строить мост над пропастью, которую сами же и создали. И первым кирпичом в этом мосту стал вкус риса и тепло крошечного тела, которое нуждалось в них обоих одинаково сильно.