← Назад к обзору

Ах

Крик в пустоте и колыбель из стали

Боль пришла не как гость, а как захватчик — резко, без предупреждения, разрывая туманную полудрему предрассветного часа. Хенджин вскрикнул, вцепившись пальцами в шелковые простыни, которые за эти месяцы стали его единственным убежищем. Живот, ставший огромным и тяжелым, напрягся, превращаясь в каменный шар.

– Нет... еще рано, – прошептал он, тяжело дыша.

Согласно календарю, оставалось еще две недели. Но ребенок внутри, кажется, решил, что стены этой золотой клетки ему слишком тесны. Хенджин попытался дотянуться до кнопки вызова на прикроватной тумбочке, но новая волна боли, куда более мощная, сбила дыхание, заставляя его со стоном повалиться на бок.

Дверь распахнулась через секунду. Минхо, казалось, никогда не спал по-настоящему — он всегда был начеку, охраняя свое сокровище. Он влетел в комнату, босой, в одних домашних брюках, и в мгновение ока оказался рядом.

– Хенджин? – голос альфы, обычно холодный и властный, сейчас дрогнул от неприкрытого страха. – Началось?

– Больно... Минхо, очень больно, – Хенджин схватил его за предплечье, впиваясь ногтями в кожу.

Минхо не поморщился. Он подхватил омегу на руки, словно тот ничего не весил, и крикнул в пустой коридор:

– Чанбин! Машину! Живо! Сынмин, звони доктору Паку, пусть готовят операционную!

Мир превратился в калейдоскоп из вспышек боли, холодного ночного воздуха и тяжелого запаха кофе, который исходил от Минхо. В машине Хенджин лежал на заднем сиденье, положив голову на колени альфы. Минхо гладил его по влажным волосам, и его феромоны, обычно агрессивные, сейчас окутывали омегу успокаивающим коконом.

– Дыши, котенок, – шептал Минхо, и в его глазах Хенджин впервые увидел не одержимость, а первобытное отчаяние. – Просто дыши. Я здесь. Я не отпущу.

В клинике всё завертелось еще быстрее. Белые халаты, лязг инструментов, яркий свет, бьющий в глаза. Хенджина переложили на каталку. Он чувствовал, как силы покидают его, как сознание начинает уплывать.

– Я хочу быть там! – рычал Минхо где-то за пределами видимости Хенджина.

– Господин Ли, это стерильная зона, вам нельзя... – пытался возразить врач.

– Мне плевать на ваши правила! Если с ним или с ребенком что-то случится, я сравняю эту больницу с землей!

Хенджин почувствовал, как чья-то знакомая, мозолистая ладонь сжала его руку. Минхо всё-таки прорвался. Он стоял у изголовья, облаченный в защитный халат, и его взгляд был прикован к лицу Хенджина.

– Ты справишься, – сказал он, и это был не приказ, а мольба. – Слышишь? Ты самый сильный омега, которого я знал.

Боль стала невыносимой. Хенджин выгнулся дугой, его крик захлебнулся в сухом горле. Ему казалось, что его тело разрывают на части, что он умирает прямо здесь, под холодными лампами. Он ненавидел Минхо за это, ненавидел школу, ненавидел тот день, когда природа сделала его омегой. Но одновременно с этой ненавистью он отчаянно цеплялся за руку альфы, как за единственный якорь в этом океане страданий.

– Тужься, Хенджин! Еще немного! – голос врача доносился как будто из-под воды.

Последний рывок выпил из него всё. Хенджин откинулся на подушки, чувствуя, как внутри образовалась странная, пугающая пустота. А потом тишину операционной разорвал тонкий, требовательный крик.

– Мальчик, – выдохнул врач. – Здоровый альфа.

Хенджин закрыл глаза. Слезы облегчения потекли по вискам. Он почувствовал, как Минхо наклонился и прижался губами к его потному лбу.

– Спасибо, – прошептал Минхо. Его голос сорвался. – Спасибо, Хенджин-а.

Когда Хенджин очнулся в палате, было уже утро. Солнечный свет мягко падал на светлые стены. В углу, в небольшой колыбели, кто-то тихо сопел.

Хенджин повернул голову и увидел Минхо. Тот сидел в кресле рядом с колыбелью, не сводя глаз с младенца. Альфа выглядел изможденным, под глазами залегли глубокие тени, но в его позе было что-то новое — тихая, почти смиренная гордость.

– Ты проснулся, – Минхо мгновенно оказался рядом, поднося к губам Хенджина стакан с водой. – Как ты себя чувствуешь?

– Как будто по мне проехал грузовик, – прохрипел Хенджин, жадно глотая воду. – Покажи мне его.

Минхо осторожно взял на руки сверток и подошел к кровати. Он опустился на край, позволяя Хенджину рассмотреть ребенка. Маленькое, сморщенное личико, крошечные кулачки, сжатые у подбородка. И запах... Тонкий, едва уловимый аромат молока и чего-то до боли знакомого — горького кофе.

– Он похож на тебя, – прошептал Хенджин, протягивая руку и касаясь мягкой щечки младенца.

– У него твои губы, – возразил Минхо. Его палец осторожно огладил крошечный ротик сына. – И, я уверен, будет твой невыносимый характер.

Мальчик зашевелился и вдруг открыл глазки — темные, внимательные, совсем как у отца. В этот момент в палату тихо вошли Чанбин и Сынмин. Они выглядели непривычно притихшими, принесли огромные корзины фруктов и цветов.

– Ого, – прошептал Чанбин, заглядывая через плечо Минхо. – Настоящий маленький Ли. Глянь, Сынмин, он уже хмурится как хён.

– Бедный ребенок, – усмехнулся Сынмин, но в его глазах светилась искренняя радость. – Хенджин, ты как? Живой?

– Почти, – слабо улыбнулся Хенджин.

Минхо бросил на друзей предупреждающий взгляд, и те сразу поняли: аудиенция закончена.

– Мы подождем в коридоре, – сказал Сынмин. – Поздравляем, Хван. Ты молодец.

Когда они ушли, в палате снова воцарилась тишина, но теперь она не была давящей. Минхо положил ребенка на сгиб локтя Хенджина, и тот инстинктивно прижал сына к груди. Малыш тут же успокоился, чувствуя родное тепло.

– Как мы его назовем? – спросил Хенджин, не отрывая взгляда от ребенка.

Минхо помолчал, глядя на них двоих. В его взгляде больше не было той пугающей тьмы, которая преследовала Хенджина в школе. Там было что-то другое — обещание защиты, которое теперь распространялось на обоих.

– Минхо-младший? – пошутил Хенджин, хотя в уголках глаз снова заблестели слезы.

– Нет, – Минхо серьезно покачал головой. – Пусть его зовут Джисон. Я хочу, чтобы его имя означало мудрость. Чтобы он был умнее своего отца и не совершал тех ошибок, которые совершил я.

Хенджин удивленно поднял на него глаза. Это было самое близкое к извинению признание, которое он когда-либо слышал от Ли Минхо.

– Джисон... Ли Джисон. Красиво.

Минхо накрыл руку Хенджина своей ладонью.

– Хенджин, я знаю, что наша история началась с боли. Я знаю, что я заставил тебя пройти через ад. Но теперь... теперь всё изменится.

– Ты отпустишь меня? – тихо спросил омега.

Минхо замер. Его хватка на секунду стала жестче, но потом он медленно расслабил пальцы.

– Я никогда не смогу тебя отпустить, – признался он, глядя прямо в глаза Хенджину. – Но я обещаю, что больше не буду твоим тюремщиком. Если ты захочешь уйти... я дам тебе всё, что нужно. Но умоляю, останься. Не ради меня. Ради него. И ради того, кем мы можем стать.

Хенджин посмотрел на спящего сына. Он чувствовал, как внутри него что-то надламывается. Ненависть, которая была его броней все эти месяцы, начала осыпаться, обнажая израненное, но всё еще живое сердце.

Он вспомнил школьные коридоры, раздевалку, страх и унижение. Но он также вспомнил, как Минхо держал его за руку в операционной, как он смотрел на него сегодня утром.

– Я останусь, – выдохнул Хенджин. – Но не потому, что ты так сказал. А потому, что я хочу увидеть, как Джисон сделает свой первый шаг. И я хочу, чтобы ты был рядом, когда он это сделает.

Минхо ничего не ответил. Он просто наклонился и прижался губами к ладони Хенджина. Это был жест преданности, который стоил тысячи слов.

Прошло несколько дней, и Хенджина выписали. Возвращение в особняк было другим. Теперь это не казалось тюрьмой. Комната для Джисона, обставленная с невероятной любовью и роскошью, примыкала к спальне Хенджина. Минхо распорядился, чтобы у омеги была полная свобода передвижения.

Вечером Хенджин сидел в кресле-качалке, убаюкивая сына. Дверь тихо открылась, и вошел Минхо. Он принес поднос с теплым чаем и легким ужином.

– Он спит? – прошептал альфа.

– Только что уснул, – ответил Хенджин.

Минхо поставил поднос на столик и сел на ковер у ног Хенджина, положив голову ему на колени. Это была поза абсолютного доверия, немыслимая для того «короля школы», которым он был раньше.

– Ты всё еще ненавидишь меня? – спросил Минхо, закрыв глаза.

Хенджин запустил пальцы в его темные волосы, перебирая мягкие пряди.

– Иногда, – честно ответил он. – Но эта ненависть теперь смешана с чем-то другим. Я не знаю, как это назвать.

– Назови это началом, – Минхо повернул голову и поцеловал его колено через ткань брюк. – Мы построим что-то новое, Хенджин. Я обещаю.

Хенджин посмотрел на спящего в колыбели сына, на склоненную голову самого сильного альфы в его жизни и на свои руки, которые больше не дрожали.

Терновый венец, который он носил так долго, наконец-то был снят. На его месте осталась лишь тонкая нить связи, которая теперь была прочнее любых цепей. Они были сломлены, они были грешны, но в маленьком существе по имени Джисон они нашли свое искупление.

– Хорошо, Минхо, – прошептал Хенджин, склоняясь к нему. – Давай начнем.

В тишине дома, который перестал быть клеткой, двое людей, разделенных прошлым, впервые по-настоящему встретились в настоящем. И где-то в глубине сада, под лунным светом, жасмин и кофе сплелись в один аромат — аромат новой жизни, которая только начиналась.