← Назад к обзору

Ах

Горький вкус послушания

Хёнджин стоял на коленях у края огромной кровати, впиваясь пальцами в тяжелое покрывало. Колени ныли от жесткости пола, но он не смел пошевелиться. В спальне царил полумрак, разбавляемый лишь полоской света из коридора, где послышались тяжелые, размеренные шаги. Пять минут истекли. Каждая секунда ожидания растягивалась для Хёнджина в вечность, заставляя его тело дрожать от предвкушения и страха.

Дверь открылась шире, и вошел Минхо. Он уже снял пиджак и расслабил галстук, но всё еще выглядел пугающе официально. Его взгляд сразу же нашел Хёнджина — маленькую, беззащитную фигуру в белой рубашке, которая теперь казалась лишним лоскутом ткани на этом празднике абсолютного подчинения.

– Ты молодец, – голос Минхо разрезал тишину, словно лезвие. – Не шелохнулся.

Он подошел ближе, остановившись прямо перед лицом Хёнджина. Подросток видел пряжку его дорогого ремня и чувствовал жар, исходящий от тела отца. Минхо медленно расстегнул ремень, звук металла о кожу заставил Хёнджина вздрогнуть.

– Ты знаешь, что нужно делать, когда папочка приходит домой уставшим, – прошептал Минхо, запуская пальцы в волосы Хёнджина и заставляя его закинуть голову назад. – Обслужи меня.

Хёнджин сглотнул, его руки задрожали, когда он потянулся к ширинке брюк Минхо. Пальцы плохо слушались, но он старался изо всех сил. Когда плоть освободилась, Хёнджин почувствовал, как по его собственному телу разливается жар. Он прильнул губами к горячей коже, стараясь доставить Минхо как можно больше удовольствия.

– Глубже, – скомандовал Минхо, сильнее сжимая волосы на затылке Хёнджина. – Покажи мне, как сильно ты скучал по моему вкусу.

Хёнджин задыхался, слезы выступили на глазах от того, как глубоко Минхо заталкивал себя в его рот, не заботясь о комфорте подростка. Для Минхо существовало только его собственное желание и покорность Хёнджина. Спустя несколько минут резких, властных толчков, Минхо со стоном напрягся.

– Глотай всё до последней капли, – прохрипел он. – Ты не имеешь права переводить мой продукт.

Хёнджин послушно сглотнул вязкую, горьковатую жидкость, чувствуя, как Минхо расслабляется, но его хватка на волосах не ослабевает. Старший выждал мгновение, наслаждаясь видом своего «сына», чье лицо было испачкано, а взгляд затуманен восторгом и преданностью.

– Теперь в кабинет, – Минхо отпустил его и привел одежду в относительный порядок. – У меня много работы, а ты будешь моим развлечением.

Кабинет Минхо был местом, где решались судьбы крупных компаний, но для Хёнджина это была очередная арена его унижения и блаженства. Минхо уселся в глубокое кожаное кресло и пододвинул ноутбук.

– Иди сюда, – он похлопал себя по бедрам. – Ты ведь хотел быть ближе к папочке? Садись и двигайся. Я хочу чувствовать тебя, пока читаю отчеты.

Хёнджин, всё еще в той же рубашке, осторожно взобрался на колени к Минхо. Он чувствовал, как твердость отца вновь дает о себе знать. Медленно, с тихим всхлипом, он опустился на него, заполняя себя до предела.

– Прыгай, – приказал Минхо, даже не глядя на него, его пальцы уже быстро бегали по клавиатуре. – И не смей шуметь, я должен сосредоточиться.

Хёнджин начал двигаться, задавая ритм. Это было мучительно и прекрасно одновременно. Он видел профиль Минхо — сосредоточенный, холодный, совершенно равнодушный к тому, что прямо сейчас на его коленях стонет и извивается его собственный сын. Хёнджин подпрыгивал выше, чувствуя, как рубашка задирается до самых плеч, обнажая его полностью перед бесстрастным взглядом книжных полок и монитора.

– Папа... я больше... не могу... – прошептал Хёнджин, теряя силы.

– Я разрешал тебе останавливаться? – Минхо на секунду оторвался от экрана и больно ущипнул Хёнджина за бедро. – Продолжай. Ты должен заслужить свой ужин.

Прошло около часа. Хёнджин был на грани обморока от усталости, когда Минхо, наконец, закрыл ноутбук. Его лицо не выражало ничего, кроме легкого удовлетворения.

– Достаточно. Я проголодался, – Минхо поднялся, едва не уронив Хёнджина на пол. – Идем на кухню.

На кухне было светло и стерильно чисто. Хёнджин надеялся, что ему позволят хотя бы выпить воды, но у Минхо были другие планы. Он подошел к длинному обеденному столу из темного дерева и указал на него рукой.

– Раздевайся полностью. Рубашка мне мешает.

Хёнджин дрожащими руками расстегнул пуговицы. Ткань упала на кафельный пол, оставляя его абсолютно нагим в холодном свете ламп.

– Ложись на стол. На живот, – скомандовал Минхо, снимая ремень.

Хёнджин подчинился, чувствуя холод дерева кожей живота и груди. Он слышал, как Минхо возится сзади, как звякает посуда, которую тот отодвигает в сторону, чтобы освободить место.

– Ты спросил, что будет на ужин? – Минхо навис над ним, прижимая его лицом к столешнице. – Сегодня моим ужином будешь ты, Хёнджин. Я съем тебя по кусочкам.

Минхо не использовал смазку, его не заботило, насколько Хёнджин готов. Он вошел в него одним резким толчком, заставляя подростка вскрикнуть в пустой кухне. Звук удара тел о дерево эхом отдавался от стен.

– Ты такая вкусная шлюшка, – шептал Минхо, кусая Хёнджина за плечо, оставляя багровые следы. – Твоя киска так сильно сжимает меня. Тебе нравится быть моим десертом?

– Да... папочка... пожалуйста... – Хёнджин захлебывался слезами, его пальцы царапали гладкую поверхность стола.

Минхо двигался быстро и грубо, превращая ужин в акт абсолютного владения. Он переворачивал Хёнджина, заставлял его смотреть себе в глаза, пока входил в него снова и снова. В этом доме не было места любви в обычном понимании — здесь была только власть, только контроль и эта странная, извращенная потребность Минхо обладать каждой клеткой тела своего сына.

Когда всё закончилось, Минхо оставил Хёнджина лежать на столе, тяжело дышащего и совершенно разбитого. Старший спокойно взял стакан воды, отпил глоток и посмотрел на часы.

– Завтра я ухожу рано, – буднично произнес он, вытирая салфеткой капли пота со своего лба. – Если я вернусь и найду на тебе хоть ниточку одежды, Хёнджин, ты проведешь следующие сутки в подвале. Ты меня понял?

– Да, папа, – прошептал Хёнджин, закрывая глаза.

Он знал, что завтра всё повторится. И, несмотря на боль и унижение, в глубине души он не хотел никакой другой жизни. Потому что в этом холодном, жестоком мире только рука Минхо, сжимающая его горло, давала ему почувствовать, что он хотя бы кому-то принадлежит.