← Назад к обзору

Ах

Туманное право собственности

Воздух в частном банном комплексе был густым, перенасыщенным влагой и запахом дорогих эфирных масел. Хёнджин чувствовал, как капли пота медленно скатываются по его позвоночнику, щекоча кожу, но он не смел пошевелиться без приказа. Он сидел на коленях на жестком деревянном настиле прямо у ног Минхо. В этой парной не было места стыду — здесь царила лишь абсолютная власть и привычное безразличие тех, кто входил в ближний круг его «отца».

Минхо сидел на верхней полке, расслабленно откинувшись назад. Его тело, влажное и блестящее в приглушенном свете, казалось высеченным из камня. Напротив него, так же небрежно расположившись, сидели Чанбин и Хан. Они были давними партнерами Минхо по делам, людьми, которые видели всё и которых невозможно было удивить. Для них Хёнджин был не человеком, не подростком и уж точно не сыном их друга. Он был деталью интерьера, живой игрушкой, статусным аксессуаром, подтверждающим безграничное право Минхо распоряжаться тем, что ему принадлежит.

– Ты сегодня какой-то тихий, – подал голос Чанбин, лениво помахивая дубовым веником. – Обычно твой щенок скулит громче, когда ты берешь его с собой.

Минхо усмехнулся, и этот звук заставил Хёнджина втянуть голову в плечи. Хозяин протянул руку и грубо зарылся пальцами в мокрые волосы Хёнджина, оттягивая его голову назад, чтобы все могли видеть его лицо.

– Он просто знает, что сегодня здесь особенные гости, – Минхо обвел взглядом друзей. – Хёнджин, поздоровайся. Покажи, как ты рад их видеть.

Хёнджин сглотнул, чувствуя, как во рту пересохло от жара. Он посмотрел на Хана, который в этот момент безучастно рассматривал свои ногти, и на Чанбина, в чьих глазах читалось лишь холодное любопытство.

– Здравствуйте... господин Чанбин, господин Хан, – прошептал он, едва шевеля губами.

– И это всё? – Минхо усилил хватку на волосах, заставляя Хёнджина вскрикнуть. – Где твои манеры? Ты забыл, в каком виде ты должен встречать моих друзей?

Хёнджин задрожал. На нем не было ничего. Папа строго запретил брать с собой даже полотенце. Его нагота в этом замкнутом, раскаленном пространстве казалась осязаемой, почти болезненной. Минхо медленно провел ладонью по его плечу, спускаясь к груди, и Хёнджин почувствовал, как его тело предательски отзывается на это прикосновение.

– Он всегда такой податливый, когда на него смотрят, – Минхо обратился к Хану, словно Хёнджина здесь и не было. – Посмотри, как он течет. Ему нравится быть выставленным напоказ.

Хан наконец поднял взгляд, скользнув им по стройному телу подростка. В его глазах не было ни сочувствия, ни осуждения. Только привычка.

– Твои методы всегда были радикальными, Минхо, – спокойно заметил Хан. – Но результат налицо. Он выглядит абсолютно сломленным.

– Сломленным? Нет, – Минхо резко дернул Хёнджина на себя, заставляя его подняться с колен и встать между его разведенных бедер. – Он просто знает свое место. Правда, маленькая шлюшка?

Хёнджин не ответил, лишь прикусил губу до крови. Минхо не стал ждать подтверждения. Он схватил Хёнджина за бедра и одним властным движением развернул его спиной к себе, прижимая к своим коленям.

– Чанбин, подай масло, – скомандовал Минхо.

Чанбин, не меняя выражения лица, протянул флакон с полки. Минхо щедро вылил пахучую жидкость на свою ладонь и начал втирать её в ягодицы Хёнджина. Движения были тяжелыми, размашистыми, не оставляющими сомнений в намерениях.

– Сейчас я покажу вам, как он умеет принимать наказание, – прохрипел Минхо, и в его голосе прорезалась та самая опасная нота, от которой у Хёнджина подгибались ноги.

Он вошел в него без предупреждения, резко и глубоко. Хёнджин вскрикнул, его голос эхом отразился от влажных стен парной. Пальцы подростка отчаянно вцепились в края деревянной полки, костяшки побелели.

– Тише, – прошептал Минхо ему в самое ухо, кусая за мочку. – Ты ведь не хочешь мешать нашей беседе? Мы обсуждаем важные поставки, а ты всего лишь фон.

Минхо начал двигаться в быстром, рваном ритме. Звуки ударов плоти о плоть смешивались с тяжелым дыханием и шипением воды, капающей на раскаленные камни. Чанбин и Хан продолжали сидеть на своих местах. Чанбин отхлебнул из стакана ледяную воду, а Хан что-то негромко спросил о графике отгрузок на следующую неделю. Они вели себя так, будто происходящее было не более чем фоновым шумом, обыденным ритуалом, который не заслуживал их полного внимания.

– Папа... пожалуйста... – всхлипнул Хёнджин, когда очередной толчок заставил его едва не соскользнуть с полки.

– Что «пожалуйста»? – Минхо на мгновение остановился, удерживая его за талию мертвой хваткой. – Тебе больно? Или тебе слишком хорошо от того, что они видят, как я тебя использую?

Он снова начал движение, еще более жесткое и бесцеремонное. Хёнджин чувствовал, как сознание начинает плыть. Жара, пар и сокрушительная сила Минхо превращали всё вокруг в сплошное марево боли и экстаза. Он видел перед собой лишь равнодушные лица друзей отца, и это равнодушие ранило сильнее, чем любые удары. Он был ничем. Пустым местом.

– Смотрите, как он сжимается, – Минхо усмехнулся, обращаясь к Чанбину. – Он так боится потерять мое внимание, что готов на всё.

– Ты его балуешь, – лениво отозвался Чанбин, наблюдая за тем, как тело Хёнджина содрогается от очередного толчка. – Слишком много личного участия. Я бы на твоем месте просто запер его в комнате на неделю.

– О, он и так сидит под замком, – Минхо резко выдохнул, ускоряя темп. – Но мне нравится брать его с собой. Это напоминает мне о том, что всё, что я хочу, принадлежит мне по праву.

Хёнджин больше не мог сдерживать крики. Он плакал, зарываясь лицом в сгиб собственного локтя, чувствуя, как Минхо заполняет его полностью, не оставляя места для мыслей или воли. В этот момент он ненавидел себя за то, что его тело продолжало отзываться на эту жестокость, за то, что он действительно «тек», как и говорил папа.

Когда Минхо, наконец, со стоном замер, прижимаясь к потной спине Хёнджина, в парной наступила гнетущая тишина. Только тяжелое, прерывистое дыхание подростка нарушало покой. Минхо медленно отстранился, даже не взглянув на то, в каком состоянии оставил своего «сына».

– Принеси нам полотенца, – бросил Минхо, выходя из парной в предбанник.

Хёнджин попытался подняться, но ноги не слушались. Он сполз на пол, чувствуя, как по бедрам стекает смесь масла и семени. Чанбин и Хан поднялись вслед за Минхо. Проходя мимо Хёнджина, Хан на секунду задержался и слегка подтолкнул его ногой, как шелудивого пса, мешающего пройти.

– Живее, малец. Хозяин не любит ждать.

Хёнджин заставил себя встать. Колени дрожали, в голове шумело, но приказ был законом. Он вышел в прохладный предбанник, где Минхо и его друзья уже сидели в кожаных креслах, разливая по бокалам дорогой коньяк. Хёнджин, пошатываясь, подошел к шкафу, достал три белоснежных полотенца и начал по очереди подносить их мужчинам.

Когда он подошел к Минхо, тот перехватил его за запястье. Взгляд старшего был абсолютно трезвым и холодным, в нем не осталось и следа недавней страсти.

– Ты плохо старался сегодня, Хёнджин, – тихо произнес Минхо, так, чтобы слышал только он. – Ты слишком много шумел. Наказание в подвале всё еще в силе.

Хёнджин опустил голову, чувствуя, как внутри всё окончательно вымерзает.

– Прости, папочка. Я буду лучше.

– Ты будешь таким, каким я захочу тебя видеть, – Минхо отпустил его руку и кивнул в сторону угла. – Сядь там и не отсвечивай, пока мы не закончим.

Хёнджин послушно отошел в самый темный угол комнаты и опустился на холодный пол. Он смотрел на то, как три влиятельных мужчины обсуждают миллионные сделки, смеются и курят сигары, совершенно забыв о его существовании. Он был здесь, на виду у всех, абсолютно голый и разбитый, но для них он оставался лишь невидимой тенью. И в этой тени Хёнджин находил свое единственное, горькое утешение: пока Минхо наказывает его, пока он владеет им так открыто и жестоко, Хёнджин существует. Без этой шелковой клетки, без этих властных рук на своем теле он был бы просто никем.

– Папа... – едва слышно прошептал он, глядя на широкую спину Минхо.

Минхо не обернулся, но Хёнджин заметил, как на мгновение напряглись мышцы на его шее. Этого было достаточно. Он принадлежал ему. И это было единственным, что имело значение в этом душном, пропитанном запахом власти мире.