← Назад к обзору

Ах ох ай

Шепот пепла и клятвы на крови

Утро в загородном доме было тихим, почти стерильным после вчерашнего эмоционального взрыва. Хёнджин проснулся от того, что полоса света, пробравшаяся сквозь щель в тяжелых шторах, коснулась его ресниц. Он потянулся, ожидая привычной резкой боли в животе, но почувствовал лишь легкое, почти приятное тянущее ощущение. Мазь, которую Чан втирал в него полночи, сделала свое дело.

Он повернул голову. Чан спал рядом, его мощная рука все еще собственнически покоилась на талии Хёнджина, но хватка была бережной, едва ощутимой. Минхо на кровати не было — с кухни доносились приглушенные звуки: мерный стук ножа о доску и шипение чайника.

Хёнджин осторожно высвободился из-под руки Чана, стараясь не разбудить «скалу». Ему хотелось проверить свои ощущения. Он подошел к большому зеркалу в полный рост и замер. Красные пятна от воска превратились в нежно-розовые следы, похожие на лепестки увядающей сакуры. На бледной, почти прозрачной коже его худого тела они смотрелись странно эстетично — как карта его боли и их одержимости.

– Не смотри так, будто это шрамы от войны, – раздался тихий голос Минхо.

Он стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку. В руках у него был стакан теплой воды с лимоном. Его взгляд был лишен вчерашней жесткости, в нем читалась усталость и какое-то новое, глубокое смирение.

– Это и была война, Минхо, – Хёнджин обернулся, прикрывая живот ладонями. – Война за то, кто из нас первым потеряет человеческий облик.

Минхо подошел ближе и протянул стакан.

– Пей. Тебе нужно восстановить водный баланс. И не прячься от меня. Я видел каждый сантиметр твоего тела тысячи раз. Вчерашнее... вчерашнее было ошибкой не потому, что мы сделали это, а потому, что мы перестали чувствовать твой ритм.

Хёнджин сделал глоток, чувствуя, как приятное тепло разливается по телу.

– Вы напугали меня, Хо. Не болью. Я привык к боли. Вы напугали меня тем, что в ваших глазах я перестал быть Джинни. Я стал просто... куском плоти.

В этот момент Чан на кровати зашевелился и сел, мгновенно включаясь в реальность. Его широкие плечи напряглись, когда он увидел Хёнджина у зеркала.

– Джинни, иди сюда, – позвал он низким, бархатным голосом.

Хёнджин послушно подошел и сел на край постели. Чан взял его лицо в свои огромные ладони, заставляя смотреть прямо в глаза.

– Мы долго говорили с Минхо, пока ты спал, – начал Чан, и Хёнджин заметил темные круги под его глазами. – Мы поняли, что наши игры зашли в тупик. Мы слишком привыкли к твоей бесконечной покорности. Мы забыли, что ты — хрупкий. Не только телом, но и душой.

– Я не хочу, чтобы вы меня жалели, – вспыхнул Хёнджин, его глаза блеснули упрямством. – Я люблю вашу силу. Я люблю, когда вы берете то, что принадлежит вам. Но я хочу, чтобы вы помнили — я живой.

– Именно поэтому мы решили изменить правила, – Минхо сел с другой стороны от Хёнджина, замыкая кольцо. – Сегодня мы не будем охотниками. И ты не будешь добычей. Мы будем... единым целым. Без инструментов, без сценариев. Только мы трое и правда.

– Какая правда? – прошептал Хёнджин, чувствуя, как сердце начинает биться чаще.

– Правда о том, что мы не можем друг без друга, – Чан прижался своим лбом к лбу Хёнджина. – Мы уедем отсюда сегодня вечером. Вернемся в город. Но перед этим я хочу, чтобы мы принесли клятву.

– Клятву? – Хёнджин удивленно приподнял брови. – Мы же не в средневековом романе.

– В нашем мире это необходимо, – серьезно ответил Минхо. – Клятву крови. Чтобы каждый раз, когда мы захотим зайти слишком далеко, мы помнили, чья кровь течет в наших жилах.

Минхо достал из прикроватной тумбочки небольшой складной нож с рукояткой из черного дерева. Хёнджин сглотнул, но не отодвинулся. Он доверял им, несмотря ни на что.

Чан первым протянул руку. Минхо коротким, точным движением сделал небольшой надрез на его ладони. Чан даже не поморщился, лишь его челюсть плотнее сжалась. Затем Минхо сделал то же самое со своей рукой.

– Теперь ты, Джинни, – прошептал Чан. – Только если ты сам этого хочешь.

Хёнджин молча протянул свою тонкую, узкую ладонь. Он почувствовал холод металла и мгновенную, острую вспышку боли, когда лезвие рассекло кожу. Кровь, ярко-алая и горячая, выступила на поверхности.

Они соединили руки в центре, переплетая пальцы так, чтобы их кровь смешалась. Это было странное, почти мистическое чувство. Хёнджин ощущал пульсацию в ладонях Чана и Минхо, их тепло, их силу.

– Клянусь, – голос Чана звучал как раскат грома в тишине комнаты, – что моя сила будет твоим щитом, а не твоим проклятием. Я буду слышать твой шепот прежде, чем ты закричишь.

– Клянусь, – подхватил Минхо, его глаза горели фанатичным блеском, – что моя страсть никогда не ослепит меня настолько, чтобы я перестал видеть свет в твоих глазах. Ты — мой якорь в безумии.

– Клянусь, – выдохнул Хёнджин, чувствуя, как слезы облегчения катятся по щекам, – что буду принадлежать вам до последнего вздоха, но буду требовать вашей души в обмен на свою.

Они сидели так несколько минут, связанные этой странной, пугающей и прекрасной клятвой. В этот момент Хёнджин понял, что их отношения вышли на новый уровень. Это больше не были просто ролевые игры или пошлые фантазии. Это была связь, которую невозможно разорвать, не уничтожив всех троих.

– А теперь, – Чан осторожно отпустил их руки и достал чистую салфетку, чтобы промокнуть раны, – мы пойдем завтракать. Минхо приготовил что-то особенное.

– И никаких ананасов в пицце, – добавил Минхо, пытаясь разрядить обстановку, хотя его голос всё еще дрожал от переизбытка эмоций.

Завтрак прошел в удивительной гармонии. Хёнджин сидел между ними, чувствуя себя центром этой маленькой вселенной. Они кормили его, шутили, обсуждали планы на возвращение в Сеул. О вчерашней обиде больше не вспоминали, но она осталась в памяти как важный урок.

После завтрака, когда они начали собирать вещи, Хёнджин зашел в ту самую «красную комнату». При дневном свете, который он впустил, распахнув тяжелые двери, она не казалась такой пугающей. Стальная рама блестела на солнце, зеркала отражали пустую комнату.

Он подошел к раме и коснулся холодного металла.

– Прощаешься? – спросил Минхо, незаметно вошедший следом.

– Нет, – Хёнджин обернулся к нему с лукавой улыбкой. – Просто запоминаю. Чтобы в следующий раз, когда мы сюда вернемся, я знал, как обернуть эту сталь в свою пользу.

Минхо усмехнулся, его глаза хищно сузились.

– О, наш котенок отращивает когти. Мне это нравится.

– Он не просто отращивает когти, – Чан появился за спиной Минхо, обнимая его за плечи. – Он учится управлять своими охотниками. И, честно говоря, я не против быть его добычей время от времени.

Хёнджин рассмеялся — искренне и звонко. Он чувствовал себя невероятно легким.

Вечерний Сеул встретил их неоновыми огнями и привычным шумом. Когда они вошли в свою городскую квартиру, Хёнджин почувствовал, как домашний уют обволакивает его. Здесь всё было пропитано их общей историей.

– Я в душ, – бросил Хёнджин, направляясь в ванную.

– Мы с тобой, – в один голос ответили Чан и Минхо.

Ванная комната наполнилась паром. В большой душевой кабине места хватало всем троим, но они намеренно прижимались друг к другу. Вода стекала по их телам, смывая остатки загородной пыли и крови.

Чан взял мочалку и начал медленно намыливать спину Хёнджина. Его движения были профессиональными и нежными одновременно. Минхо стоял спереди, смывая пену с груди Хёнджина, его пальцы то и дело задевали чувствительные точки, но теперь это было не требование, а приглашение.

– Ты такой красивый, Джинни, – прошептал Чан, целуя его в мокрое плечо. – Иногда мне кажется, что ты — галлюцинация. Что мы с Минхо просто сошли с ума и придумали тебя.

– Если я галлюцинация, то очень осязаемая, – Хёнджин прижался спиной к широкой груди Чана, подставляя лицо под струи воды.

– Осязаемая и очень капризная, – добавил Минхо, кусая его за подбородок.

Когда они вышли из душа, завернутые в пушистые халаты, Хёнджин почувствовал, что усталость берет свое.

– Давайте просто спать, – попросил он, забираясь в огромную кровать в их городской спальне. – Без игр. Просто спать.

Чан лег справа, Минхо слева. Хёнджин оказался в коконе из тепла и безопасности. Он чувствовал размеренное дыхание Чана и слышал, как Минхо что-то тихо напевает себе под нос — какую-то старую мелодию, которую он всегда пел, когда был по-настоящему счастлив.

– Спокойной ночи, мои волки, – прошептал Хёнджин, закрывая глаза.

– Спокойной ночи, наше сокровище, – ответил Чан.

Но сон не шел к Минхо. Он лежал, глядя в потолок, и думал о том, как легко они могли всё разрушить. Его рука непроизвольно сжалась в кулак, ладонь, где был порез, слегка запульсировала. Он повернулся на бок, глядя на спящего Хёнджина. Тот выглядел таким беззащитным, его светлые волосы рассыпались по подушке, а губы были слегка приоткрыты.

Минхо осторожно, чтобы не разбудить, провел кончиком пальца по щеке Хёнджина.

– Я никогда больше не позволю тебе плакать от боли, которую причинил я, – прошептал он едва слышно. – Обещаю.

Чан, который, как оказалось, тоже не спал, открыл глаза и посмотрел на Минхо через голову Хёнджина.

– Мы оба обещаем, – твердо сказал он. – Но мы также обещаем, что его жизнь никогда не будет скучной.

Минхо слабо улыбнулся.

– В этом я даже не сомневаюсь. Завтра он проснется и снова начнет требовать ананасы в пицце или еще какую-нибудь дикость, просто чтобы проверить наши нервы.

– И мы всё это выполним, – Чан закрыл глаза. – Потому что он — наш мир.

Через час в квартире воцарилась полная тишина. Три сердца бились в разном ритме, но в унисон с общей любовью, которая была сильнее любых правил и страшнее любых наказаний. Хёнджин спал, зная, что он — худенький, красивый и бесконечно любимый. А Чан и Минхо бодрствовали в своих снах, охраняя покой своего принца, готовые в любой момент превратиться из нежных любовников в беспощадных защитников, если мир посмеет обидеть их сокровище.

Но где-то в глубине души каждый из них знал: завтра наступит новый день, и пламя их пошлых, темных фантазий разгорится с новой силой. Потому что такова была их природа — любить, терзать и возрождаться в пепле своей страсти. И Хёнджин будет первым, кто поднесет спичку к этому костру.

Утром Хёнджин проснулся первым. Он чувствовал себя необычайно бодрым. Обида окончательно испарилась, оставив после себя лишь приятное послевкусие осознания своей власти над этими двумя гигантами. Он хитро посмотрел на спящих мужчин и решил: пора напомнить им, кто здесь на самом деле главный режиссер их общего безумия.

Он тихо выбрался из кровати и направился в гардеробную. Там, на самой верхней полке, лежал кейс, который он купил сам, втайне от них. Кейс с вещами, которые даже Чан считал «слишком смелыми».

– Ну что, волки, – прошептал Хёнджин, доставая тонкий черный кружевной пояс и пару высоких сапог на шпильке. – Посмотрим, как вы справитесь с ролью послушных псов.

Он начал медленно одеваться, предвкушая момент, когда они откроют глаза и увидят его — не жертву, не добычу, а своего истинного Хозяина. Ночь клятв закончилась. Начинался день новой, еще более изощренной игры. И на этот раз правила будет устанавливать он.

Хёнджин подошел к кровати, когда солнце уже полностью залило комнату. Он встал в изножье, скрестив руки на груди, и громко хлопнул в ладоши.

– Подъем, лентяи! – скомандовал он голосом, в котором не было ни капли вчерашней слабости. – У меня есть для вас задание. И если вы не справитесь... наказание вам очень не понравится.

Чан и Минхо одновременно открыли глаза, и их челюсти синхронно отвисли при виде Хёнджина.

– Джинни? – прохрипел Чан, пытаясь осознать увиденное.

– Молчать! – Хёнджин топнул каблуком, и звук был резким, как выстрел. – На колени. Оба. Живо!

Минхо первым пришел в себя. На его губах расцвела самая безумная, самая восхищенная улыбка, которую Хёнджин когда-либо видел.

– О, Чан... кажется, мы создали монстра, – прошептал Минхо, мгновенно сползая с кровати на пол.

– Не монстра, – Чан тоже опустился на колени, его глаза горели неподдельным восторгом. – Мы создали Бога. И я готов молиться ему вечно.

Хёнджин победно улыбнулся. Игра продолжалась, и она обещала быть жарче, чем всё, что было до этого. Ведь теперь они были не просто любовниками, они были союзниками в своем пороке, связанными кровью и бесконечной, всепоглощающей страстью. И в этом мире, полном шелковых цепей и бархатных приказов, они были по-настоящему свободны.