← Назад к обзору

Ах ох ай

Холодное пламя обиды

Утро в загородном доме началось не с нежных поцелуев и не с аромата кофе, а с глухого, болезненного стона. Хёнджин попытался перевернуться на бок, но резкая колющая боль в области живота заставила его замереть, закусив губу до крови. Память услужливо подбросила картины вчерашнего вечера: красный бархат, темнота маски и эти обжигающие, безжалостные капли черного воска, которые Чан и Минхо с таким упоением лили на его нежную кожу.

Когда Чан попытался обнять его во сне, притягивая к своей горячей груди, Хёнджин резко дернулся и, шипя от боли, оттолкнул его руку.

– Не трогай меня! – Его голос сорвался на хриплый вскрик.

Чан мгновенно открыл глаза, его сонный взгляд в секунду стал острым и внимательным. С другой стороны зашевелился Минхо, приподнимаясь на локтях. Его растрепанные темные волосы и сонный вид обычно вызывали у Хёнджина умиление, но не сегодня.

– Что случилось, котенок? – Минхо протянул руку, чтобы коснуться лба Хёнджина, но тот ударил его по ладони и поспешно завернулся в край тяжелого одеяла, забиваясь в самый угол огромной кровати.

– Отстаньте от меня! Я на вас обиделся! – Хёнджин чувствовал, как к глазам подступают злые слезы. – Мне больно! Зачем... зачем вы лили этот проклятый воск? У меня теперь весь живот болит, кожа горит, я пошевелиться не могу!

Минхо и Чан переглянулись. В глазах Чана промелькнуло мимолетное чувство вины, которое он тут же скрыл за маской спокойствия, а Минхо лишь приподнял бровь, садясь в постели и демонстрируя свою безупречную, широкую грудь.

– Джинни, ты же сам просил «без жалости», – мягко напомнил Чан, пытаясь пододвинуться ближе к краю, где съежился Хёнджин. – Мы просто исполняли твое желание. Мы не хотели причинить тебе настоящий вред, воск специальный, низкотемпературный...

– Мне плевать, какой он температуры! – выкрикнул Хёнджин, и слеза всё-таки скатилась по его бледной щеке. – Вам было весело смотреть, как я дергаюсь? Я не игрушка! Мне действительно больно! Уходите, я не хочу вас видеть!

Хёнджин с трудом приподнял край одеяла, чтобы взглянуть на свой живот. Кожа там была пугающе красной, покрытой мелкими пятнами раздражения. Каждое соприкосновение с тканью простыни казалось ударом тока. Он выглядел таким хрупким и израненным, что сердце Чана, обычно твердое как гранит, болезненно сжалось.

– Ну всё, тише, маленький, – Минхо попытался заговорить более нежным тоном, вставая с кровати, чтобы обойти её и оказаться со стороны Хёнджина. – Мы перегнули палку, признаю. Иди сюда, я посмотрю.

– Нет! – Хёнджин еще сильнее вжался в угол, выставив вперед дрожащую ладонь. – Не подходи! Ты вчера смеялся, Минхо! Тебе нравилось, что я не могу сбежать! Я на вас обоих обиделся. Уходите из комнаты, я хочу побыть один.

– Хёнджин, не будь капризным ребенком, – в голосе Чана снова прорезались властные нотки, которые обычно заставляли Хёнджина подчиняться, но сейчас они лишь подлили масла в огонь.

– Капризным ребенком?! – Хёнджин задохнулся от возмущения. – У меня ожоги, Чан! Мне больно дышать, а ты называешь это капризами? Убирайтесь! Оба! Я ненавижу вас в такие моменты!

В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Слова «я ненавижу вас» ударили по Ли Минхо и Бан Чану сильнее, чем любая физическая боль. Они привыкли к покорности Хёнджина, к его тихим стонам наслаждения, к его преданному взгляду. Видеть его таким – ершистым, злым и по-настоящему обиженным – было непривычно и пугающе.

Минхо медленно выдохнул и посмотрел на Чана. Тот едва заметно кивнул.

– Хорошо, – тихо сказал Минхо, отступая на шаг. – Мы уйдем. Но тебе нужно обработать кожу. Я принесу мазь и оставлю её на тумбочке.

– Не надо мне ничего от вас! – буркнул Хёнджин, пряча лицо в коленях.

Они вышли из спальни, тихо прикрыв за собой дверь. Хёнджин остался один в огромной комнате, пахнущей сексом, воском и их общим парфюмом. Он всхлипнул, чувствуя себя невероятно одиноким, несмотря на то, что еще пять минут назад сам прогнал своих мужчин. Боль в животе была нудной, раздражающей. Он осторожно лег на спину, стараясь не задевать воспаленную кожу, и уставился в потолок.

Прошло около часа. Хёнджин почти задремал от слабости, когда услышал тихий скрип двери. Он напрягся, готовый снова начать оборону, но в комнату никто не вошел. Лишь тихий стук чего-то пластикового о дерево тумбочки возвестил о чьем-то присутствии, которое тут же исчезло.

Любопытство и боль взяли верх. Хёнджин осторожно дотянулся до тумбочки. Там стояла баночка с охлаждающим гелем, стакан свежевыжатого сока и записка, написанная размашистым почерком Чана: «Прости нас, сокровище. Мы будем внизу, пока ты не позовешь».

Хёнджин смял записку, но гель всё же взял. Дрожащими пальцами он нанес прозрачную субстанцию на живот. Приятный холод мгновенно притупил жжение. Он закрыл глаза, чувствуя, как злость потихоньку сменяется привычной потребностью в их тепле. Но обида всё еще сидела глубоко. Они должны понять, что у него есть предел.

Внизу, на кухне, атмосфера была не менее напряженной. Чан сидел за столом, сжимая в руках кружку с остывшим кофе, а Минхо нервно мерил шагами пространство от окна до плиты.

– Мы идиоты, Чан, – наконец произнес Минхо, останавливаясь. – Мы так увлеклись процессом, что забыли, насколько он тонкий. Он ведь действительно худенький, у него кожа как пергамент.

– Я знаю, – глухо ответил Чан. – Я видел эти пятна. Я не должен был позволять тебе лить столько воска. И сам не должен был...

– О, теперь ты винишь меня? – Минхо вскинул голову, его глаза недобро сверкнули. – Ты сам держал его за плечи и шептал, чтобы я не останавливался!

– Я не виню тебя одного, Минхо. Я виню нас. Мы потеряли контроль над собой, когда увидели, как он красиво выгибается. Мы забыли про слово «стоп», потому что он его не произнес, но его тело кричало об этом.

Минхо подошел к окну, глядя на темные сосны за стеклом.

– Он сказал, что ненавидит нас.

– Он так не думает, – Чан встал и подошел к Минхо, кладя руку ему на плечо. – Он просто хочет, чтобы мы признали свою слабость перед его болью. Нам нужно извиниться по-настоящему. Не записками и гелем.

– Ты предлагаешь сдаться? – Минхо усмехнулся, но в этой усмешке не было привычного яда.

– Я предлагаю показать ему, что он для нас важнее, чем наши игры.

Тем временем Хёнджин, почувствовав облегчение от мази, натянул мягкую длинную футболку, которая едва касалась кожи, и решился спуститься вниз. Он хотел пить, и одного стакана сока ему было мало. Он шел по лестнице тихо, босыми ногами, и остановился в дверях кухни, услышав их разговор.

– Я пойду к нему через час, – говорил Чан. – Приготовлю его любимый суп. Если он не захочет меня видеть, я просто оставлю поднос у двери.

– Нет, – возразил Минхо. – На этот раз я буду тем, кто будет просить прощения. Я был инициатором с воском. Я должен...

Хёнджин почувствовал, как сердце предательски екнуло. Они спорили о том, кто больше виноват, и в их голосах было столько искренней тревоги, что его обида начала таять, как лед под весенним солнцем. Он медленно вошел в кухню, прислонившись плечом к косяку.

– Я всё еще на вас обижен, – негромко произнес он, привлекая их внимание.

Оба мужчины мгновенно обернулись. Чан сделал шаг навстречу, но вовремя остановился, помня утренний отпор.

– Джинни... – выдохнул он. – Как ты себя чувствуешь? Живот еще болит?

Хёнджин надул губы, стараясь выглядеть как можно более сурово, хотя вид двух поникших «хищников» вызывал у него желание подойти и обнять их.

– Болит. И я голоден. И мне холодно. И вы оба – ужасные люди.

Минхо быстро подошел к плите.

– Я сейчас всё приготовлю. Садись на диван в гостиной, там пледы. Чан, принеси ему подушки.

– Я сам могу дойти до дивана, я не инвалид! – огрызнулся Хёнджин, но послушно побрел в гостиную.

Через десять минут он был окружен заботой, от которой невозможно было скрыться. Чан обложил его мягкими подушками так, чтобы он мог полулежать, не напрягая мышцы живота. Минхо принес поднос с легким бульоном и теплыми тостами.

– Ешь, – мягко сказал Минхо, присаживаясь на корточки у дивана. – Мы вели себя как скоты вчера. Мы признаем это.

Хёнджин молча взял ложку. Бульон был идеальным. Он ел, чувствуя на себе их выжидающие, полные раскаяния взгляды. Когда тарелка опустела, он отставил поднос и посмотрел на них.

– Вы правда думали, что это нормально? – спросил он, и в его голосе снова послышались слезы. – Я доверяю вам свое тело. Я отдаю вам всё. А вы... вы просто забыли обо мне в погоне за своим удовольствием.

Чан опустился на колени рядом с Минхо. Два сильных, властных мужчины теперь выглядели как провинившиеся школьники перед своим маленьким принцем.

– Мы никогда не забываем о тебе, Хёнджин, – Чан взял его руку, на этот раз очень осторожно, едва касаясь кончиками пальцев. – В том-то и проблема. Ты настолько прекрасен в своей покорности, что мы теряем голову. Это не оправдание, я знаю. Мы напугали тебя и причинили боль. Прости нас.

– Я не хочу больше никаких игр на этой неделе, – твердо сказал Хёнджин, шмыгая носом. – Никаких лент, никаких ошейников и уж точно никакого воска. Я хочу, чтобы вы просто были моими парнями. Чтобы мы смотрели кино, ели пиццу и вы просто гладили меня по голове. Понятно?

– Да, – хором ответили они.

– И Минхо... – Хёнджин посмотрел на Ли. – Ты сегодня спишь на диване.

Минхо открыл рот, чтобы возразить, но встретившись с решительным взглядом Хёнджина, лишь вздохнул и понурил голову.

– Справедливо. Заслужил.

– А Чан будет делать мне массаж ног весь вечер, – добавил Хёнджин, чувствуя, как власть снова возвращается в его руки, но на этот раз это была другая власть – власть любимого человека.

– С удовольствием, – улыбнулся Чан, наконец-то видя, что гроза миновала.

Вечер прошел в непривычной для этого дома тишине. Они действительно смотрели какой-то глупый фильм, Хёнджин лежал, положив голову на плечо Чана, а его ноги покоились на коленях Минхо (которому в итоге разрешили остаться на диване «в качестве исключения»). Чан мерно поглаживал его ступни, а Минхо осторожно, через ткань футболки, едва касался краев того места, где была мазь, словно пытаясь забрать остатки боли себе.

– Знаете... – прошептал Хёнджин, когда фильм подошел к концу. – Я всё еще злюсь.

– Мы знаем, котенок, – Минхо поцеловал его в колено.

– Но я вас люблю. Просто... не ломайте меня больше так сильно. Мне страшно, когда вы перестаете меня слышать.

Чан прижал его к себе крепче, целуя в макушку.

– Больше никогда, Хёнджин. Мы будем слушать каждый твой вздох. Ты – наше сердце, а без сердца мы просто пустые оболочки.

Хёнджин закрыл глаза, чувствуя, как боль в животе окончательно утихает, уступая место теплу и безопасности. Он знал, что они снова вернутся к своим играм, потому что это было частью их общей страсти, но теперь он был уверен: его крик всегда будет услышан. А пока... пока он просто наслаждался тем, как два самых сильных мужчины в его мире стараются загладить свою вину, боясь даже дышать слишком громко рядом с ним.

– А пиццу вы всё-таки закажете? – сонно спросил он.

– Любую, какую захочешь, – отозвался Минхо, уже потянувшись за телефоном. – Хочешь с двойным сыром?

– И с ананасами, – вредно добавил Хёнджин, зная, как Минхо их ненавидит.

– С ананасами так с ананасами, – вздохнул Минхо, и Хёнджин понял: сегодня он победил по всем фронтам.