← Назад к обзору

Ах ох боже

Золотая клетка и клыки правосудия

– Восемнадцать лет, отец. Это юридический возраст даже по тем законам, что остались от старого мира, – Минхёк стоял перед массивным дубовым столом Минхо, нервно поправляя манжеты своей светлой рубашки.

Сегодня он выглядел особенно вызывающе: чистый, пахнущий свежестью и свободой, совершенно не вписывающийся в серый пейзаж за окном. Минхо медленно поднял взгляд от карты секторов, и в его глазах промелькнула опасная смесь гордости и глухого раздражения.

– Законы старого мира сгорели вместе с его городами, Минхёк, – голос Минхо был низким, вибрирующим от скрытой угрозы. – Здесь закон один: то, что я могу защитить, принадлежит мне. А ты – самое ценное, что у меня есть. Ты хочешь выйти за периметр без сопровождения Чанбина? Ты хоть понимаешь, что твой запах для этих голодных псов – как красная тряпка для быка?

– Я умею за себя постоять! – вспыхнул Минхёк, и в этом жесте он был точной копией молодого Минхо. – Ты сам учил меня стрелять. Папа учил меня маскировать запах. Я просто хочу пройтись по центральному рынку. Один. Без десяти вооруженных амбалов за спиной, которые пугают даже бродячих собак.

В кабинете повисла тяжелая тишина. Минхо долго смотрел на сына, замечая каждую черточку его лица, так напоминающего Хёнджина. Он видел жажду жизни в его глазах и знал, что если сейчас не даст ему эту иллюзию свободы, Минхёк просто сбежит, и тогда последствия будут непредсказуемыми.

– Хорошо, – неожиданно легко согласился Минхо, откидываясь в кресле. – Три часа. Центральный сектор, охраняемая зона. Если ты не вернешься к закату, я лично переверну каждый подвал в этом городе.

Минхёк просиял, его лицо осветилось такой искренней радостью, что у Минхо на мгновение сжалось сердце.

– Спасибо, отец! Ты не пожалеешь!

Как только дверь за сыном захлопнулась, Минхо резко поднялся. Его лицо мгновенно превратилось в непроницаемую маску. Он достал из стола кобуру и коротко бросил в рацию:

– Чанбин, группа «тень». Выходим. Если хоть один волос упадет с его головы, ты сам знаешь, какую казнь я выберу для виновных.

***

Город встретил Минхёка шумом, гарью и непривычным простором. После стерильной чистоты отцовского небоскреба рынок казался бурлящим котлом. Омега шел по узким улочкам, стараясь не привлекать внимания, но это было почти невозможно. Даже под слоем блокирующих химикатов его естественная грация и чистота кожи выдавали в нем человека, который никогда не знал лишений.

Он наслаждался каждым мгновением: разглядывал ржавые поделки торговцев, слушал ругань грузчиков, вдыхал запахи специй и дешевого табака. Ему казалось, что он наконец-то дышит полной грудью.

Он не заметил, как забрел вглубь торговых рядов, туда, где свет становился тусклее, а взгляды прохожих – тяжелее.

– Эй, красавчик, – раздался хриплый голос из тени заброшенного склада. – Ты явно потерялся. Таким домашним мальчикам не место в «серой зоне».

Минхёк резко обернулся. Перед ним стоял рослый альфа в грязной кожаной куртке. Его запах – едкий, вонючий, пропитанный агрессией и дешевым алкоголем – ударил омеге в нос, вызывая мгновенный приступ тошноты. За спиной незнакомца выросли еще двое, перекрывая путь к отступлению.

– Я просто гуляю, – стараясь, чтобы голос не дрожал, ответил Минхёк. Его рука инстинктивно скользнула к скрытому под курткой ножу. – Отойдите.

– Просто гуляешь? – Альфа оскалился, обнажая гнилые зубы. – От тебя пахнет так, будто ты только что из рая спустился. Знаешь, сколько за такого, как ты, дадут на черном рынке? А знаешь, что я сделаю с тобой до того, как продам?

Он сделал шаг вперед, и его рука, грязная и грубая, потянулась к лицу Минхёка. Омега попытался ударить, но альфа был быстрее. Он перехватил запястье парня, с силой заламывая его за спину.

– Пусти! – крикнул Минхёк, чувствуя, как паника ледяными когтями сжимает горло. – Мой отец... он убьет тебя!

– Твой отец далеко, крошка, – прошипел альфа, прижимая Минхёка к стене склада и вжимаясь своим телом в его хрупкую фигуру. – А здесь я – закон. Давно я не пробовал свежей омежьей плоти...

Он рванул воротник рубашки Минхёка, и омега зажмурился, готовясь к самому худшему. В голове пронеслась горькая мысль: «Отец был прав. Я был таким дураком».

Но вместо боли он услышал странный, сухой звук, похожий на хруст ломающейся ветки, а затем – истошный вопль.

Минхёк открыл глаза. Альфа, который только что прижимал его к стене, теперь лежал на земле, неестественно вывернув руку. Над ним, словно карающий демон, стоял Минхо. Его лицо было бледным от ярости, а в глазах горел такой первобытный огонь, что даже Минхёку стало страшно.

– Ты... ты коснулся его, – голос Минхо был пугающе тихим. – Ты коснулся моего сына своими грязными лапами.

Двое других альф попытались кинуться на помощь своему вожаку, но из тени мгновенно выросли тени в черном. Чанбин и его бойцы сработали молча и эффективно – через секунду нападавшие уже лежали лицом в пыли, придавленные тяжелыми ботинками.

Минхо не достал пистолет. Он медленно наклонился, схватил скулящего альфу за волосы и с силой ударил его головой о кирпичную стену. Раз. Еще раз.

– Отец, хватит! – выкрикнул Минхёк, его трясло от пережитого шока. – Пожалуйста, остановись!

Минхо замер. Он отбросил обмякшее тело, как ненужный мусор, и медленно повернулся к сыну. Его руки были в крови, а на щеке виднелась багровая капля.

– Ты видел? – Минхо подошел к Минхёку вплотную. Его запах сейчас был настолько мощным и подавляющим, что омега невольно пригнулся. – Ты видел, что они хотели с тобой сделать?

Он схватил Минхёка за плечи, встряхивая его.

– Я говорил тебе! Я предупреждал! Для них ты – не человек. Ты – дырка, ты – ресурс, ты – способ удовлетворить их вонючие инстинкты! Они все только этого и хотят! Каждый альфа в этом проклятом городе мечтает затащить тебя в подворотню!

– Отец, мне больно... – прошептал Минхёк, по его щекам потекли слезы.

Минхо мгновенно ослабил хватку, но его взгляд оставался жестким. Он сорвал с себя пальто и набросил его на плечи сына, скрывая разорванную рубашку.

– Идем домой, – отрезал он. – Гулка окончена. На ближайшие пятьдесят лет.

***

Путь до башни прошел в гробовом молчании. Минхёк сидел на заднем сиденье бронированного автомобиля, вжавшись в угол и кутаясь в отцовское пальто, которое всё еще хранило запах хвои и дорогого табака. Ему было стыдно, страшно и невыносимо горько от осознания собственного бессилия.

Когда они вошли в пентхаус, Хёнджин уже ждал их в гостиной. Увидев состояние сына и окровавленные руки мужа, он всё понял без слов.

– Минхёк-и... – Хёнджин бросился к сыну, обнимая его и уводя к дивану. – Боже мой, ты цел?

Минхо встал посреди комнаты, тяжело дыша. Он выглядел как зверь, который только что защитил свою территорию, но всё еще не готов спрятать клыки.

– Вот видишь, Хёнджин? – Минхо указал на сына дрожащим от ярости пальцем. – Вот твоя «свобода». Вот твоя «самостоятельность». Если бы я не следил за ним, сейчас бы мы искали его тело по частям в сточных канавах!

– Минхо, успокойся, – тихо попросил Хёнджин, прижимая плачущего Минхёка к себе. – Главное, что он дома.

– Нет, не успокоюсь! – взревел Минхо, ударяя кулаком по столу. – Всё! Игры в демократию закончены! Минхёк, посмотри на меня!

Омега поднял заплаканные глаза на отца.

– С этого дня ты не выйдешь из этой башни без моего личного разрешения. Никаких «прогулок», никаких «рынков». Ты будешь сидеть здесь, под охраной, в полной изоляции от этого дерьма, которое ты называешь миром.

– Но это же тюрьма! – выхлипнул Минхёк.

– Пусть! – Минхо подошел к нему и опустился на корточки, заставляя смотреть себе в глаза. – Пусть это будет золотая клетка. Пусть ты будешь ненавидеть меня до конца своих дней. Но ты будешь жив. Ты будешь чист. И ни один подонок больше не посмеет даже дыхнуть в твою сторону.

Минхо перевел взгляд на Хёнджина, и в его глазах промелькнула болезненная решимость.

– Зато будешь с папой. Будешь в безопасности. Знаешь, Минхёк, лучше ты останешься девственником до глубокой старости, чем достанешься одному из этих животных. Я не для того тебя растил, чтобы какой-то ублюдок сломал тебя за пять минут.

– Ты не можешь так поступить... – прошептал Минхёк, но в его голосе уже не было прежнего огня. Он видел то, что произошло в переулке. Он чувствовал ту вонь и ту похоть, которая исходила от нападавших.

– Могу и поступлю, – Минхо поднялся в полный рост. – Ближайшие пятьдесят лет – забудь о внешнем мире. Ты – сын Ли Минхо. Ты – последний принц этого вымирающего вида. И я буду охранять тебя так, как не охраняют ни одно сокровище на земле.

Минхо повернулся к Хёнджину, его голос немного смягчился, но остался стальным:

– Уведи его в комнату. И проследи, чтобы он выпил успокоительное. С завтрашнего дня на его этаже будет стоять круглосуточный пост.

Хёнджин печально кивнул. Он знал, что спорить сейчас бесполезно. Он сам когда-то прошел через это подавление, через эту агрессивную заботу, которая душит и спасает одновременно.

Когда за омегами закрылась дверь, Минхо подошел к окну. Он смотрел на город, который лежал у его ног – грязный, опасный, умирающий.

– Ты никогда не поймешь, малыш, – прошептал он, прижимая ладонь к холодному стеклу. – Ты никогда не поймешь, как это – видеть в каждом встречном врага, который хочет забрать твое сердце.

Он вспомнил лицо того альфы в переулке. Вспомнил, как тот рвал рубашку Минхёка. Внутри Минхо снова закипела ярость, перемешанная с ледяным страхом. Он знал, что поступил жестоко. Знал, что сын будет его ненавидеть. Но в этом мире, где омеги были лишь легендой, жестокость была единственным способом сохранить чистоту.

– Пятьдесят лет, – повторил он сам себе. – А там, глядишь, я сдохну, и тебе придется самому решать, как жить в этом аду. Но пока я дышу – ты будешь в безопасности.

Минхо достал из кармана нож – тот самый, которым он когда-то разоружил Хёнджина. Он вертел его в руках, глядя на отражение луны в лезвии. Он был пошлым, он был жестоким, он был тираном. Но он был единственным, кто стоял между его семьей и бездной. И если ценой за мир в его доме была свобода его сына – он готов был заплатить эту цену, не раздумывая ни секунды.

В ту ночь в башне Ли было тихо. В одной комнате плакал омега, оплакивая свои несбывшиеся мечты о прогулках под луной. В другой – папа омега гладил его по голове, вспоминая свою собственную юность и понимая, что история просто совершила очередной виток. А в кабинете, среди карт и оружия, сидел альфа, который только что запер свою главную драгоценность в самый глубокий сейф, зная, что ключ от него он не отдаст никому и никогда.

Мир за окном продолжал гнить, но здесь, за бронированными стеклами, жизнь продолжалась – в золотой клетке, под присмотром клыков, в тени любви, которая была слишком похожа на одержимость. И в этом умирающем мире это было лучшее, на что они могли рассчитывать.