← Назад к обзору

Ах ох боже

Наследный принц в золотой клетке

– Минхёк, я повторяю последний раз: если я еще раз увижу, что этот щенок из разведотряда Чана дышит в сторону твоего окна, я заставлю его выучить анатомию собственного скелета на практике.

Минхо стоял посреди просторной гостиной, сложив руки на груди. Семнадцать лет не убавили в нем властности; напротив, теперь он выглядел как человек, который не просто захватил власть, а стал ее олицетворением. В его волосах едва заметно серебрилась седина, но взгляд оставался таким же хищным и острым, как в тот день, когда он нашел Хёнджина в переулке.

– Отец, это просто смешно! – Минхёк, стоявший у панорамного окна, резко обернулся. – Сону просто принес отчет для папы. Он даже не смотрел на меня!

Минхёк был ослепителен. Он воплотил в себе всё самое лучшее от своих родителей: высокий, стройный, с длинными черными волосами, которые он часто завязывал в небрежный хвост, и глазами Минхо, в которых сейчас плясали искры праведного гнева. Его запах – чистый аромат лесного колокольчика и свежего дождя – наполнял комнату, заставляя инстинкты любого альфы в радиусе километра вставать в стойку.

– Он смотрел, – отрезал Минхо, сузив глаза. – Я видел, как у него расширились зрачки, когда ты прошел мимо. Этот запах... Ты хоть понимаешь, что ты делаешь с ними? Ты для них не просто парень. Ты – единственный омега твоего поколения. Ты – чертов единорог в мире, полном голодных псов.

– И поэтому я должен сидеть под замком? – Минхёк подошел к отцу, бесстрашно глядя ему в лицо. – Мне семнадцать! Я хочу выходить в город не только под конвоем Чанбина. Я хочу... я не знаю, я хочу просто поговорить с кем-то, кто не является твоим подчиненным!

– Разговаривай с папой, – буркнул Минхо, отворачиваясь к бару, чтобы плеснуть себе немного виски. – Или с Джисоном. Джисон забавный, он тебя развлечет.

– Джисону сорок пять, и он рассказывает мне одни и те же истории о том, как ты в первый раз принес папе банку персиков! – воскликнул Минхёк, всплеснув руками. – Отец, ты не можешь держать меня здесь вечно.

Минхо медленно повернулся, и на его лице появилась та самая тяжелая, собственническая улыбка, которая когда-то заставляла Хёнджина дрожать.

– О, поверь мне, малыш, я могу. Я построил эту империю не для того, чтобы какой-то недоношенный альфа с окраин пришел и забрал мое самое ценное сокровище. Знаешь, какой у меня план?

– Просвети меня, – Минхёк скрестил руки на груди, подражая позе отца.

– Тебе сейчас семнадцать. До сорока лет – никаких альф. Вообще. Никаких свиданий, никаких «просто поговорить», никаких прогулок при луне. Ты будешь жить здесь, под моей защитой. Пусть лучше ты останешься девственником до седых волос, чем я позволю кому-то коснуться тебя своими грязными лапами.

Минхёк открыл рот от возмущения, но не нашелся, что сказать. В этот момент дверь спальни открылась, и в гостиную вошел Хёнджин. Годы были милостивы к нему: он всё так же напоминал прекрасную картину, только взгляд стал мудрее и спокойнее.

– Минхо, прекрати терроризировать ребенка, – мягко сказал Хёнджин, подходя к мужу и забирая у него стакан. – Я слышал твой рев даже через две закрытые двери.

– Папа, скажи ему! – Минхёк бросился к омеге, ища поддержки. – Он хочет запереть меня здесь до сорока лет! Он скоро заставит меня носить паранджу!

Хёнджин вздохнул, погладив сына по волосам, и бросил на Минхо многозначительный взгляд.

– До сорока? Минхо, ты обещал, что мы обсудим это, когда ему исполнится восемнадцать. Ты сокращаешь сроки в свою пользу?

– Я передумал, – Минхо притянул Хёнджина к себе за талию, игнорируя протестующий стон сына. – Я посмотрел на этого Сону и понял, что сорок – это еще оптимистично. Может, до пятидесяти. Омеги ведь долго живут, верно?

– Ты невыносим, – Хёнджин покачал годовой, но в его глазах светилась нежность. – Вспомни себя в его возрасте. Разве ты бы послушался кого-то?

– В моем возрасте не было такого сокровища, как мой сын, – серьезно ответил Минхо. – Хёнджин, ты же знаешь, что творится снаружи. Стоит ему выйти без охраны, как начнется война. Альфы с севера, остатки банд с запада – они все только и ждут, когда «принц» совершит ошибку. Я не просто защищаю его девственность, я защищаю его жизнь.

– Я умею стрелять! – вставил Минхёк. – Чанбин научил меня всему! Я могу завалить кабана с пятидесяти метров!

– Кабан не умеет льстить и прикидываться влюбленным, – отрезал Минхо. – Альфы – существа коварные, пошлые и эгоистичные. Я знаю это лучше всех, потому что я – их вожак. И я не отдам тебя никому, кто хотя бы на йоту хуже меня. А таких нет.

Минхёк в отчаянии посмотрел на папу.

– Папа, сделай что-нибудь! Он же серьезно!

– Минхо, – Хёнджин приложил ладонь к щеке мужа, заставляя того смягчить взгляд. – Мы не можем лишить его жизни только потому, что ты боишься. Ты ведь тоже когда-то пришел и «забрал» меня. Разве ты жалеешь об этом?

– Это другое, – буркнул Минхо, прижимаясь лбом к лбу Хёнджина. – Я был... я был достоин. А эти... они просто мусор под моими ногами.

– Сону – лучший ученик Чана, – напомнил Хёнджин. – Он спас двоих разведчиков в прошлом месяце. Он храбрый и верный.

– Он альфа! – рыкнул Минхо, и его голос вибрировал от сдерживаемого инстинкта защиты. – У него есть зубы, у него есть узлы, и у него есть желание продолжить свой род за счет моего сына. Этого достаточно, чтобы я хотел скормить его крысам.

Минхёк громко застонал и выбежал из комнаты, хлопнув дверью своей спальни так, что задрожали стекла.

– Ну вот, ты его расстроил, – укоризненно сказал Хёнджин.

– Ничего, переживет, – Минхо обнял мужа крепче, утыкаясь носом в его шею. – Зато он в безопасности. Хёнджин, я серьезно. Я не отдам его. Пока я жив, ни один альфа не приблизится к нему ближе, чем на длину моего клинка.

– Ты просто стареешь и становишься сентиментальным, – прошептал Хёнджин, запуская пальцы в волосы Минхо. – Ты видишь в нем себя и боишься, что кто-то поступит с ним так же, как ты когда-то со мной.

– Я поступил с тобой правильно, – Минхо поднял голову, и в его глазах вспыхнул тот самый порочный огонек. – Я сделал тебя счастливым. Я дал тебе семью. Я обеспечил тебе жизнь королевы в этом аду.

– И я благодарен тебе за это, – Хёнджин поцеловал его в уголок губ. – Но Минхёк – не я. Он вырос в любви и безопасности, он не знает, что такое прятаться в подвалах. У него есть когти, Минхо. Ты сам их ему вырастил.

– Вот именно, – ухмыльнулся Минхо. – И я прослежу, чтобы эти когти впились в любого, кто посмеет посягнуть на его свободу. До сорока лет. Это мое последнее слово.

***

Вечер опустился на город, окрашивая руины в золотисто-багряные тона. В башне Ли было тихо. Минхёк сидел на подоконнике в своей комнате, глядя вниз, на огни патрулей. Его сердце колотилось от смеси обиды и странного, пугающего любопытства.

В дверь тихо постучали.

– Уходи, отец! Я не хочу слушать про лекции о целомудрии!

– Это я, – раздался тихий голос Хёнджина.

Дверь открылась, и папа вошел внутрь, неся поднос с чаем и – Минхёк не поверил своим глазам – маленькой вазочкой с консервированными персиками.

– Это взятка? – спросил младший омега, чуть смягчаясь.

– Это традиция, – улыбнулся Хёнджин, присаживаясь рядом. – Твой отец всегда считал, что персики решают любые проблемы.

Они помолчали, глядя на город.

– Он правда меня не отпустит? – тихо спросил Минхёк. – Я чувствую себя... как музейный экспонат. Все смотрят, все шепчутся, но никто не смеет подойти. Сону... он вчера пытался передать мне записку через Джисона. Отец перехватил ее и, кажется, сжег ее вместе с пальцами Джисона.

Хёнджин вздохнул, поглаживая сына по плечу.

– Минхёк, твой отец – сложный человек. Он вырос в мире, где за обладание чем-то ценным нужно было убивать. Для него любовь и собственничество – это одно и то же. Он не хочет тебе зла. Он просто... он не перенесет, если с тобой что-то случится. Ты для него – единственное чистое, что он создал в своей жизни.

– Но я хочу жить, папа! Я хочу чувствовать то же самое, что чувствуете вы, когда смотрите друг на друга. Я хочу, чтобы мой альфа смотрел на меня так, будто я – весь его мир, а не просто «ресурс», который нужно охранять.

Хёнджин посмотрел на сына, и в его глазах промелькнула грусть.

– Ты найдешь это, Минхёк. Но отец прав в одном: ты должен быть осторожен. Ты слишком ценен. Сону... он неплохой парень. Но он должен доказать Минхо, что он сильнее его страхов. А это почти невозможно.

– Значит, я правда буду девственником до сорока лет? – Минхёк горько усмехнулся.

– Ну, – Хёнджин хитро прищурился. – Твой отец часто забывает, что я научил тебя не только стрелять, но и обходить систему безопасности башни. И что у Чанбина всегда можно выпросить ключи от черного хода, если пообещать ему не говорить Минхо.

Минхёк удивленно посмотрел на папу.

– Ты... ты серьезно? Ты поможешь мне?

– Я помогу тебе быть счастливым, – Хёнджин поцеловал его в лоб. – Но если ты попадешься – я тебя не знаю. И Сону тоже.

Минхёк рассмеялся, впервые за весь день чувствуя облегчение. Он прижался к папе, вдыхая его родной запах.

***

Тем временем в кабинете на нижнем этаже Минхо изучал карту города. Перед ним стоял Чанбин, потирая затылок.

– Слушай, Минхо, ты не перегибаешь? Пацан уже взрослый. Парни в отряде начинают нервничать. Они видят в нем символ, а ты держишь его как пленника.

– Пусть нервничают, – не поднимая головы, ответил Минхо. – Моя задача – чтобы он дожил до того момента, когда сможет сам свернуть шею любому, кто на него посягнет.

– Он уже может, – заметил Чанбин. – Ты видел, как он провел спарринг с Джисоном? Джисон три дня хромал.

Минхо наконец поднял взгляд. В нем не было гнева, только глубокая, затаенная тревога отца, который знает, насколько жесток мир.

– Я знаю, Бин. Я знаю, что он сильный. Но он омега. Последний омега этого проклятого мира. Ты понимаешь, что начнется, когда он выберет себе пару? Начнется война. Другие альфы не смирятся с тем, что всё досталось одному. Я просто... я хочу оттянуть этот момент. Хочу, чтобы он подольше оставался просто моим сыном, а не «призом».

– Ты не сможешь вечно держать его под колпаком, – мягко сказал Чанбин. – Рано или поздно тебе придется его отпустить.

– До сорока лет, – упрямо повторил Минхо, хотя в глубине души уже знал, что проиграл эту битву в тот момент, когда Минхёк впервые посмотрел на него своими умными глазами. – А пока... удвой охрану у его окон. И скажи Сону, что если я увижу его ближе, чем в ста метрах от башни, я заставлю его чистить все туалеты в секторе зубной щеткой.

Чанбин вздохнул и вышел, качая головой.

Минхо остался один. Он подошел к окну и посмотрел наверх, туда, где за толстыми стеклами спал его сын. Его наследие. Его гордость.

– Сорок лет, Минхёк, – прошептал он, прижимая ладонь к холодному стеклу. – Всего сорок лет тишины. Неужели это так много для твоего старика?

Он знал, что Хёнджин наверняка уже что-то замышляет. Знал, что Минхёк найдет способ вырваться. Но пока... пока он мог притворяться, что он всё еще контролирует этот мир. Что он всё еще может защитить то единственное, что имело значение в этой пустоте.

Минхо вернулся к столу, его взгляд упал на старую фотографию, где маленький Минхёк сидел у него на плечах, а Хёнджин смеялся рядом. Это была жизнь. Настоящая, пульсирующая, пошлая в своей жажде выживания жизнь. И ради того, чтобы она продолжалась, Минхо был готов быть самым ненавистным отцом во вселенной.

– Пусть ненавидит, – ухмыльнулся он сам себе, прикуривая сигарету. – Главное – пусть живет.

В эту ночь над городом снова взошла луна, освещая башню, ставшую одновременно и крепостью, и домом. Внутри нее спал омега, мечтающий о свободе, и бодрствовал альфа, готовый убить за эту самую свободу, если она станет угрозой. Мир продолжал вращаться, и в его центре, как и семнадцать лет назад, стояла семья Ли – порочная, властная и бесконечно преданная друг другу в этом умирающем, но всё еще прекрасном мире.