← Назад к обзору

Ах папочка

Наследственное право

В квартире на верхнем этаже высотки время словно сгустилось, превратившись в тяжелый, липкий сироп, в котором тонули звуки, надежды и сама человеческая природа. За пятнадцать лет здесь мало что изменилось: те же тяжелые шторы, не пропускающие солнце, тот же запах дорогого алкоголя и табака, та же звенящая тишина, предвещающая бурю. Изменились только люди.

Хёнджину было тридцать четыре. Его красота не увяла, она лишь приобрела оттенок болезненной, надломленной изысканности. На его теле, по-прежнему лишенном одежды, годы оставили невидимые, но глубокие шрамы. Кожа казалась еще бледнее, а взгляд — еще более пустым. Он давно перестал бороться, приняв свою роль безмолвного экспоната как единственно возможную форму существования.

Джинхо исполнилось пятнадцать. Он вырос высоким, с тонкими чертами лица матери и холодным, расчетливым взглядом Минхо. В этом доме мальчик никогда не видел другой жизни. Для него обнаженное тело матери было такой же обыденностью, как завтрак или уроки с частными учителями. Он рос в окружении «папочек» — Минхо, Чана, Чанбина и Хана, которые воспитывали в нем не сострадание, а право сильного.

Вечер пятницы всегда был временем «большой игры». Хёнджин стоял на коленях в центре гостиной, привычно опустив голову. Его волосы, теперь более длинные, скрывали лицо. Он чувствовал на себе взгляды пятерых мужчин. Пятерых, потому что сегодня Джинхо впервые было позволено остаться в гостиной до конца.

– Посмотри на него, Джинхо, – негромко произнес Минхо, отпивая виски из хрустального стакана. – Это твоя мать. Но прежде всего — это вещь, которая принадлежит нам. Ты достаточно взрослый, чтобы понять: в этом мире есть те, кто владеет, и те, кем владеют.

Джинхо стоял у окна, скрестив руки на груди. Его взгляд медленно скользил по обнаженному телу Хёнджина, задерживаясь на следах, оставленных Минхо еще утром. В глазах подростка не было жалости — только пробуждающееся, темное любопытство.

– Я понимаю, папа, – ответил Джинхо. Его голос уже начал ломаться, становясь глубже. – Она красивая.

– Она? – Чанбин усмехнулся, подходя к Хёнджину и грубо хватая его за подбородок, заставляя посмотреть вверх. – Джинхо, ты забываешь уроки. Это не «она». Это шлюха. Проститутка. Наша общая игрушка. И сегодня, поскольку тебе исполнилось пятнадцать, мы решили, что ты можешь присоединиться к нам.

Хёнджин вздрогнул. Сердце, которое, казалось, давно превратилось в камень, пропустило удар. Он знал, что этот день придет, Минхо обещал это годами, но реальность оказалась страшнее любых ожиданий.

– Пожалуйста… – прошептал Хёнджин, обращаясь к Минхо. Его голос дрожал. – Минхо, он же еще ребенок… он мой сын…

Удар наотмашь по лицу заставил Хёнджина замолчать и повалиться на бок. Чанбин холодно взглянул на него, потирая костяшки пальцев.

– Тебе не давали права голоса, – процедил он. – Джинхо, иди сюда.

Мальчик медленно подошел к лежащему на ковре Хёнджину. Хёнджин видел его ноги — те же длинные пальцы, та же грация. Он хотел закричать, умолять сына уйти, не смотреть, не становиться частью этого ада, но он знал: любое сопротивление сделает всё только хуже.

– Встань на четвереньки, – скомандовал Минхо сыну, указывая на Хёнджина. – Покажи ему, как мы это делаем.

Джинхо опустился на колени рядом с Хёнджином. Его ладонь легла на бедро матери. Хёнджин почувствовал, как кожа покрывается мурашками — не от холода, а от ужаса. Рука сына была теплой, но в этом прикосновении уже чувствовалась та же властность, что и у Минхо.

– Ты боишься меня, мамочка? – тихо спросил Джинхо, наклоняясь к самому уху Хёнджина.

– Джинхо… не надо… – Хёнджин зажмурился, чувствуя, как слезы обжигают щеки.

– Смотрите, он плачет, – Хан подошел с другой стороны, ставя бокал на столик. – Плачущая шлюха — это всегда так возбуждающе. Джинхо, не слушай его нытье. Он создан для того, чтобы приносить удовольствие. И если он не будет стараться для тебя так же, как для нас, он будет наказан.

Чан подошел к ним, держа в руках кожаный ремень. Он лениво ударил им по ладони, создавая хлесткий, пугающий звук.

– Мы начнем с основ, – сказал Чан. – Хёнджин, на стол. Живо.

Хёнджин, пошатываясь от слабости и морального истощения, забрался на обеденный стол. Этот стол видел слишком много его позора за эти годы. Он послушно развел ноги, подставляя свою «киску» под свет тяжелой люстры. Он чувствовал себя распотрошенной рыбой на прилавке.

– Джинхо, встань здесь, – Минхо указал сыну место между ног Хёнджина. – Остальные, занимайте позиции. Мы покажем нашему наследнику, что такое настоящее владение.

То, что последовало за этим, было за гранью человеческого понимания. Пятеро мужчин — четверо взрослых и один подросток — превратили тело Хёнджина в поле для своих самых темных экспериментов. Чан и Чанбин фиксировали его руки, Хан издевался над его ртом, заставляя задыхаться, а Минхо стоял за спиной Джинхо, направляя его движения.

– Видишь, как он поддается? – шептал Минхо сыну, пока Джинхо несмело, а затем всё увереннее касался Хёнджина. – Он твой. По праву рождения. Ты можешь делать с ним всё. Он не человек, он — ресурс.

Хёнджин кричал, пока не сорвал голос. Боль от того, что его собственный сын прикасается к нему так же, как его мучители, была невыносимее любого физического воздействия. Каждый раз, когда Джинхо повторял за взрослыми оскорбления, называя его «грязной проституткой», Хёнджин чувствовал, как внутри него что-то окончательно умирает.

– Ты такая узкая, шлюшка, – произнес Джинхо, и в его голосе уже не было сомнений. Это был голос Минхо. Холодный. Порочный. Полный осознания своей безнаказанности.

– Хороший мальчик, – одобрительно кивнул Чанбин. – Хёнджин, покажи сыну, как ты умеешь принимать сразу двоих.

Ночь превратилась в бесконечный цикл унижений. Хёнджина растягивали, заполняли, кусали и высмеивали. Джинхо, ведомый примером «папочек», быстро вошел во вкус. В его глазах загорелся тот же нездоровый огонь, который Хёнджин видел у Минхо пятнадцать лет назад. Круг замкнулся. Наследник принял свою долю позора, превратив ее в свою силу.

Когда к утру гости, наконец, начали расходиться, Хёнджин остался лежать на столе, не в силах даже закрыть ноги. Его тело было покрыто синяками, следами зубов и липкими пятнами. Он смотрел в потолок, и в его глазах не было больше ничего, кроме бесконечной темноты.

Минхо подошел к нему, вытирая руки полотенцем.

– Ты был великолепен сегодня, – сказал он почти нежно. – Ты воспитал достойного преемника. Теперь я спокоен за будущее этой семьи.

Джинхо стоял рядом, поправляя свою одежду. На его лице не было ни тени раскаяния. Он посмотрел на обнаженную, изломанную мать и усмехнулся.

– Папа, я могу завтра взять его в свою комнату? – спросил подросток. – Я хочу продолжить обучение наедине.

Минхо довольно рассмеялся и потрепал сына по плечу.

– Конечно, Джинхо. Теперь он принадлежит и тебе тоже. Делай с ним, что хочешь. Только не забудь — он не должен надевать одежду. Никогда.

Джинхо кивнул и, прежде чем выйти из комнаты, подошел к столу. Он провел ладонью по животу Хёнджина, сильно надавливая на свежий кровоподтек.

– До завтра, шлюшка, – бросил он и вышел.

Хёнджин закрыл глаза. Из уголка его глаза выкатилась последняя слеза. В этой квартире на верхнем этаже высотки больше не было места для матери и сына. Были только хозяева и их безмолвный, вечно обнаженный экспонат. И теперь этих хозяев стало на одного больше.

Минхо поднял Хёнджина на руки, чтобы отнести в ванную.

– Ты плачешь? – спросил он, заметив мокрую дорожку на щеке. – Не надо. Ты ведь знаешь, что я люблю тебя. И теперь Джинхо тоже будет тебя «любить». Разве это не то, о чем мечтает каждая мать — быть нужной своей семье?

Хёнджин не ответил. Он прижался головой к плечу Минхо, чувствуя, как холодная вода в ванной уже ждет его, чтобы смыть следы этой ночи и подготовить его тело к следующей. В мире, где одежда — это привилегия, а достоинство — миф, у него осталась только одна реальность: быть вещью в руках тех, кого он когда-то называл своей семьей.

– Я твоя шлюха, папочка, – прошептал он, когда Минхо опустил его в ледяную воду. – И я шлюха твоего сына.

– Именно, – улыбнулся Минхо, включая душ. – Именно так, наш красивый, послушный Хёнджин.

Над городом вставало солнце, но в квартире за тяжелыми шторами продолжались вечные сумерки, в которых рождались и умирали новые поколения монстров, питающихся плотью и душой одного-единственного человека, у которого когда-то было имя, но теперь осталось только клеймо.