← Назад к обзору

Ах папочка

Наследник позора

В квартире на верхнем этаже высотки время, казалось, замерло, но календарь неумолимо отсчитывал годы. Пять лет назад в этих стенах, пропитанных запахом дорогого парфюма и порока, произошло нечто, что должно было изменить всё, но лишь добавило новую грань в извращенный мир Хёнджина.

Хёнджину было двадцать четыре. Его тело, когда-то юношески хрупкое, теперь обрело мягкие, зрелые очертания, сохранив ту же прозрачную бледность. Он всё так же не знал, что такое ткань на коже. Правило Минхо оставалось незыблемым: Хёнджин — это произведение искусства, которое не терпит рамок и прикрытий. Он привык к постоянному холоду кондиционеров и обжигающим взглядам, но теперь в его жизни был еще один человек, ради которого он терпел всё это.

Маленький Джинхо сидел на ковре в детской, собирая конструктор. Ему было пять, и он был удивительно похож на Хёнджина — те же раскосые глаза, те же пухлые губы. Но в его взгляде иногда проскальзывало нечто чужое, холодное и властное, что Хёнджин видел каждый день в Минхо, Чане или Чанбине. Джинхо был их общим сыном — плодом тех бесконечных ночей, когда Хёнджин не принадлежал себе. Он не знал точно, кто был биологическим отцом, и никто не собирался делать тесты. Для этой компании Джинхо был «наследником», еще одной собственностью, которую они растили по своим лекалам.

– Мама, – позвал малыш, не отрываясь от игры. – Папочка Минхо сказал, что сегодня у нас будет праздник.

Хёнджин, сидевший на диване в своей привычной наготе, вздрогнул. Слово «праздник» в этом доме всегда предвещало долгую и мучительную ночь.

– Да, милый, – прошептал Хёнджин, поглаживая себя по животу, где до сих пор ныло от утренних ласк Минхо. – Придут дядя Чан, Чанбин и Хан. Ты ведь знаешь, как нужно себя вести?

– Знаю, – Джинхо поднял голову и серьезно посмотрел на Хёнджина. – Я должен уйти в свою комнату и не выходить, пока папочка не разрешит. А ты должен быть послушной куколкой.

Сердце Хёнджина облилось кровью. Ребенок, выросший в этой атмосфере, воспринимал наготу матери и грубость «папочек» как единственно возможную норму. Джинхо видел, как Минхо таскает Хёнджина за волосы, слышал стоны за закрытыми дверями и считал это проявлением любви.

Дверь в квартиру открылась, и послышались знакомые голоса. Хёнджин инстинктивно выпрямился, принимая позу покорности. Минхо зашел первым, за ним следовали остальные. Они выглядели как всегда безупречно — в дорогих костюмах, пахнущие успехом и властью.

– О, наш маленький принц еще не спит? – Чан подошел к Джинхо и потрепал его по волосам. – Растешь, парень. Скоро будешь помогать нам воспитывать твою маму.

Джинхо улыбнулся, глядя на Чана с обожанием.

– Я уже помогаю, дядя Чан. Я слежу, чтобы она не надевала ничего, даже когда холодно.

Мужчины разразились смехом. Минхо подошел к Хёнджину, который так и сидел на диване, не смея пошевелиться. Его пальцы грубо впились в подбородок парня, заставляя его закинуть голову.

– Слышал? Даже ребенок понимает твое предназначение, – Минхо наклонился и лизнул Хёнджина в ухо. – Уведи его, Хёнджин. А потом возвращайся. Мы соскучились по нашей общей шлюхе.

Хёнджин послушно поднялся. Его нагота под взглядами четверых мужчин уже не вызывала того жгучего стыда, что раньше — он просто оцепенел. Он отвел сына в детскую, уложил его и поцеловал в лоб.

– Спи, Джинхо. Завтра поиграем.

– Хорошо, мамочка. Будь послушной, чтобы папочка не сердился.

Выйдя из детской, Хёнджин прикрыл дверь и глубоко вздохнул. В гостиной уже разливали виски. Атмосфера накалялась.

– Иди сюда, проститутка, – позвал Хан, развалившись в кресле и расстегивая ремень. – Пять лет прошло, а ты всё такая же узкая. Как ты это делаешь?

– Я стараюсь для вас, Хан-и, – тихо ответил Хёнджин, опускаясь на колени перед ним.

Чанбин подошел сзади, запуская руки в длинные волосы Хёнджина и резко оттягивая их назад.

– Сегодня мы отметим пятилетие нашего маленького эксперимента, – прорычал Чанбин. – Хёнджин, ты ведь понимаешь, что без нас у тебя бы не было этого ребенка? Ты должен быть благодарен.

– Я… я благодарен, – выдавил из себя Хёнджин, чувствуя, как слезы подступают к глазам.

Минхо сел напротив, наблюдая, как его друзья начинают привычный ритуал обладания. Его взгляд был тяжелым, собственническим.

– Знаешь, Хёнджин, – начал Минхо, делая глоток из стакана. – Я иногда думаю, что тебе слишком легко живется. Ты сидишь дома, растишь сына, а мы обеспечиваем твою роскошную жизнь. Единственное, что от тебя требуется — это быть всегда готовым.

– Я всегда готов, папочка, – Хёнджин прижался щекой к колену Хана, стараясь не обращать внимания на грубые пальцы Чанбина, которые уже начали исследовать его тело.

– Сегодня мы не будем использовать игрушки, – подал голос Чан, снимая пиджак. – Сегодня мы вспомним, как это было в первый раз. Семь кругов ада, Хёнджин. Ты ведь помнишь ту ночь в клубе?

Хёнджин вздрогнул. Та ночь навсегда отпечаталась в его памяти болью и бесконечным чувством растянутости.

– Помню, Чан-и.

– Тогда на стол, – скомандовал Минхо.

Хёнджин послушно забрался на массивный дубовый стол в центре комнаты. Холод дерева контрастировал с жаром, исходящим от тел мужчин, которые окружили его.

– Смотрите, какая у него нежная киска, – прошептал Хан, разводя бедра Хёнджина в стороны. – После родов она стала еще более чувствительной. Тебе нравится, когда мы все здесь, да?

– Да… – соврал Хёнджин, закрывая глаза. Правда была в том, что он ненавидел это, но его тело, преданное годами дрессировки, предательски откликалось на прикосновения.

Начался хаос. Они не знали жалости, сменяя друг друга, заполняя его рот, его тело, не давая ни секунды на передышку. Чанбин входил в него грубо, срывая стоны, которые тут же поглощал Хан в глубоком поцелуе. Чан сжимал его бедра так сильно, что завтра на них обязательно останутся синяки.

– Ты наша шлюха, Хёнджин! – выкрикивал Чанбин в запале. – Ты просто инкубатор для наших детей и дырка для наших членов!

– Да… я ваша… – всхлипывал Хёнджин, выгибаясь под напором.

Минхо подошел последним, когда остальные уже получили свою долю удовольствия, оставив Хёнджина измотанным и покрытым их следами. Он перевернул парня на живот, заставляя его уткнуться лицом в холодное дерево стола.

– Ты родил мне сына, – прошептал Минхо ему на ухо, входя в него одним мощным толчком. – Но не думай, что это дало тебе право на одежду или уважение. Ты остаешься тем же безмолвным экспонатом.

Хёнджин вцепился пальцами в край стола, чувствуя, как внутри всё горит. Боль была острой, но привычной. В его голове пульсировала только одна мысль: лишь бы Джинхо не проснулся, лишь бы он не увидел этого сейчас.

Когда всё закончилось, мужчины разошлись по диванам, закуривая и обсуждая дела, как будто ничего экстраординарного не произошло. Хёнджин остался лежать на столе, не в силах пошевелиться. Его тело ныло, внутри всё пульсировало, а по бедрам стекала липкая смесь.

– Вставай, – лениво бросил Чанбин. – Иди принеси нам еще льда.

Хёнджин, пошатываясь, сполз со стола. Его ноги дрожали, и он едва не упал, но удержался за край. Он прошел на кухню, чувствуя на себе их насмешливые взгляды.

– Посмотри на его походку, – хохотнул Хан. – Мы его сегодня знатно отделали.

Вернувшись со льдом, Хёнджин снова опустился на пол у ног Минхо. Тот положил руку ему на голову, перебирая спутанные волосы.

– Знаешь, Хёнджин, – задумчиво произнес Минхо. – Джинхо скоро подрастет. Ему нужно будет объяснять, почему его мама всегда голая и почему к нам приходят друзья.

Хёнджин замер, боясь дышать.

– И что ты скажешь? – спросил Чан, прищурившись.

– Я скажу ему правду, – Минхо усмехнулся. – Я скажу, что красота должна быть открытой. И что подчинение — это высшая форма любви. Он должен вырасти таким же, как мы. Он должен уметь владеть.

– А если он захочет владеть своей мамой? – вбросил провокационную мысль Чанбин.

В комнате повисла тишина. Хёнджин почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота.

– Почему бы и нет? – спокойно ответил Минхо. – Хёнджин принадлежит этой семье. Всей семье. И если Джинхо захочет свою долю, когда станет мужчиной… я не буду против.

Хёнджин закрыл глаза, сдерживая рыдания. Его сын. Его маленький мальчик, которого он пытался защитить своей любовью, был обречен стать частью этого порочного круга.

– Папочка, пожалуйста… – прошептал он, прижимаясь к руке Минхо.

– Заткнись, шлюха, – оборвал его Минхо, но рука его при этом ласково погладила Хёнджина по щеке. – Ты должна гордиться. Твой сын будет настоящим мужчиной. А ты будешь служить нам всем до конца своих дней.

Ночь продолжалась. Гости ушли под утро, оставив после себя горы окурков, пустые бутылки и сломленного Хёнджина. Минхо, как всегда, заставил его отмыться под ледяным душем, смывая следы своих друзей, чтобы потом снова оставить свои собственные.

Когда Минхо наконец уснул, Хёнджин тихо прокрался в детскую. Джинхо спал, разметавшись на кровати, его лицо было безмятежным и чистым. Хёнджин опустился на колени у его постели, всё еще обнаженный, всё еще чувствуя боль внутри.

– Прости меня, – беззвучно шептал он, глядя на сына. – Прости, что я не могу тебя спасти. Прости, что я такая слабая шлюха.

Он знал, что завтра Минхо снова запретит ему одеваться. Завтра снова придут Чан, Чанбин и Хан. И, возможно, через десять лет к ним присоединится Джинхо, чтобы продолжить традицию «владения».

Хёнджин вернулся в спальню и лег рядом с Минхо. В этой золотой клетке, где одежда была грехом, а нагота — обязанностью, у него не было другого пути. Он был частью этой коллекции, живым трофеем, который родил нового охотника.

– Я твоя шлюха, папочка, – прошептал он в темноту, засыпая под тяжелой рукой Минхо, которая даже во сне не отпускала его тело.

Мир за окном просыпался, люди надевали рубашки и платья, шли на работу, любили и ссорились. А здесь, в полумраке высотки, продолжалась безмолвная прогулка в бездну, где девятнадцатилетний мальчик, ставший двадцатичетырехлетней матерью, продолжал быть просто красивой, бесправной вещью.