Ахуена
Три месяца звенящей пустоты
Пространственный карман за девяносто дней превратился в филиал персонального ада.
Если в первые недели отсутствие Лололошки ощущалось как временная, хоть и неприятная пауза, то к исходу третьего месяца напряжение в стенах убежища достигло критической массы. Воздух казался густым, горьким от запаха жжёных проводов и бесконечных чашек пережжённого эспрессо. Повсюду мерцали дополнительные проекционные экраны, выведенные прямо в воздух посреди коридоров: графики энтропии, диаграммы волновых колебаний пустоты, расчёты вероятностей коллапса сектора Тау-ноль.
И в эпицентре этого технологического хаоса безостановочно циркулировал Джон Дейви Харрис.
Учёный не спал нормально уже несколько недель. Его белый лабораторный халат был помят, рукава закатаны до локтей, а под глазами залегли темнейшие, болезненные тени, которые больше не могли скрыть даже неизменные оранжевые очки. Джон похудел, его движения стали резкими, дёргаными, похожими на взмахи бритвы. Любое неосторожное слово, любой лишний шорох со стороны сожителей вызывали у него вспышки неприкрытой, ядовитой агрессии. Он держал в страхе всё измерение, срываясь на каждого, кто попадался под руку, но истинная причина этого бешенства была слишком очевидна для всех: он сходил с ума от неизвестности.
– Ты, тупая железяка, где Лолик?! – в очередной раз за это утро взревел Джон, с размаху врезав ладонью по корпусу парящего терминала.
Он стоял посреди главного зала, нависая над Райей-Прайм так угрожающе, словно всерьёз собирался голыми руками выдрать её центральный микрочип. Металлическая кружка в его левой руке опасно кренилась, расплёскивая остывшую чёрную жижу прямо на начищенный пол.
– Джон Дейви Харрис, физическое воздействие на мой корпус не ускорит обработку пространственных сигналов, – ровным, безмятежным синтезированным голосом отозвалась летающая сфера. Её синие сенсоры размеренно пульсировали. – Напоминаю: временные искажения сектора Тау-ноль создают ложные следы. Однако, согласно последней динамике стабилизации ядра, он вроде бы должен скоро вернуться. Погрешность составляет...
– «Вроде бы»?! – взвизгнул Джон, срываясь на опасный фальцет. Он сделал шаг вперёд, буравя модуль бешеным взглядом. – «Вроде бы» говорит мне искусственный интеллект седьмого поколения?! Я встроил в твои алгоритмы квантовый сопроцессор не для того, чтобы слышать гадания на кофейной гуще! Прошло ровно девяносто два дня, шесть часов и четырнадцать минут! Он должен был завершить фазу зачистки ещё сорок восемь часов назад!
– Джон, уровень вероятности благополучного исхода всё ещё превышает шестьдесят процентов... – попыталась продолжить Райя.
– Заткни свой динамик! – Джон яростно взмахнул руками, едва не запустив кружку в стену. – Я жду! Я предупреждаю тебя, консервная банка, и вас всех заодно: если он не вернётся в ближайшие двадцать минут, я вам сделаю гормональный сбой всего, чего только можно! Я перепишу твой биохимический код, Дилан, так, что у тебя щитовидка начнёт вырабатывать концентрированную желчь вместо тироксина! А тебе, крылатый созерцатель, я лично выщиплю первичные маховые перья и синтезирую вирус, вызывающий перманентную мигрень! Вы у меня все кровью умоетесь!
– Успокойся, Джон, – раздался с верхнего яруса холодный, ровный голос Джодаха.
Крылатый полубог медленно опустился на пол зала, бесшумно расправив и тут же сложив за спиной смоляные крылья. Его лицо выражало смертельную усталость от бесконечных истерик учёного.
– Твои пустые угрозы не приблизят его возвращение ни на секунду. Ты лишь сотрясаешь эфир и тратишь свои скудные человеческие ресурсы. Лололошка выполняет свою задачу. Он вернётся, когда придёт срок.
– Да неужели, пернатый пророк? – окрысился Харрис, оскалив зубы в злой ухмылке. – Может, мне пасть на колени и помолиться твоей божественной невозмутимости? Тебе легко рассуждать, ты же у нас вечный, у тебя времени вагон! А он сделан из плоти и костей! Из хрупкой, смертной плоти, которую в эту самую секунду может разрывать на куски пространственный разлом!
– Джон, реально, ты успокойся, – подала голос Окетра, устало потирая виски.
Она сидела в кресле, поджав под себя ноги. За эти три месяца девушка тоже извелась от тревоги, её глаза потускнели, но нескончаемые вопли Харриса выматывали сильнее любого ожидания.
– Мы все волнуемся. Мы все ждём его каждую минуту. Но ты уже трое суток не отходишь от консоли и бросаешься на стены. Ты пугаешь всех вокруг. Если Лололошка вернётся и увидит тебя в таком состоянии, что он подумает?
– Мне плевать, что он подумает, главное — чтобы он вернулся живым! – отрезал Джон, нервно приглаживая растрёпанные волосы.
На диване за спиной учёного послышался тяжёлый, надрывный вздох. Дилан, не отрывая взгляда от мерцающего экрана консоли, медленно сполз ниже, практически уткнувшись подбородком в воротник поношенной кофты.
– У моего создателя окончательно крыша поехала... – монотонно, с глубоким экзистенциальным смирением пробормотал геймер. – Просто клинический случай. Две недели слушать лекции о строении вселенной, перемежающиеся угрозами расчленить меня на микросхемы... За что мне всё это? Почему нельзя просто помолчать хотя бы пять минут?
Джон резко развернулся на пятках, смерив парня испепеляющим взглядом поверх стекол:
– У тебя крыша поехала, кусок кремния! А я совершенно, абсолютно спокоен! Я рационален! Я мыслю на пике интеллектуальной формы!
Ученого колотило мелкой дрожью. Пальцы, сжимавшие ручку кружки, побелели до синевы. Он был спокоен? Какая чудовищная, жалкая ложь.
Внутри у Джона Дейви Харриса всё выжгло дотла. Девяносто дней без единой весточки. Девяносто дней пустоты в лаборатории, где никто больше не заваривал дурацкий мятный чай, где некому было принести плед, где никто не смотрел на него снизу вверх этими чистыми, невозможными глазами, от взгляда которых у циничного гения перехватывало горло.
Джон ненавидел себя. Ненавидел за то, что отпустил. Ненавидел за то, что позволил Лололошке уйти туда одному. Каждую ночь, проваливаясь в короткое полузабытье прямо за рабочим столом, Харрис видел один и тот же кошмар: разорванное в клочья тело мироходца, погасшая искра и холодная пустота космоса. Он любил его. Любил так сильно, что эта любовь превратилась в открытую рану, пульсирующую чистым ядом. И никто здесь — ни этот ленивый автоматоноподобный геймер, ни наивная южанка, ни напыщенный пернатый хлыщ — не понимали, каково это: каждую секунду осознавать, что единственный смысл твоего бесконечного, сложного бытия может прямо сейчас растворяться в небытии.
И Джон молчал об этом. Он скорее бы вырвал себе язык, чем признался вслух, что весь его мир сошёлся клином на одном несносном мальчишке в клетчатом шарфе.
***
В это же самое мгновение на краю сектора Тау-ноль умирала тишина.
Мир вокруг представлял собой монохромные руины. Небо цвета запёкшейся крови раскололось на тысячи геометрических осколков, сквозь которые сочился ледяной ультрафиолетовый свет межпространственной бездны. Земля под ногами ходила ходуном, осыпаясь в бесконечные гравитационные воронки.
Посреди этой космической бойни, тяжело опираясь на зазубренный двуручный меч, стоял Лололошка.
Вокруг него догорали туши пустотных паразитов — бесформенных тварей из антиматерии, стремившихся пожрать ткань реальности. Они были уничтожены. Пространственный маяк, удерживающий измерение от окончательного распада, гудел за его спиной ровным бирюзовым светом. Мир был стабилизирован. Мир был спасён.
Очередной мир. Очередная бессмысленная галочка в бесконечном списке чужих жизней, за которые мироходец платил собственной кровью.
Лололошка хрипло, со свистом выдохнул, чувствуя, как холодный воздух обжигает лёгкие. Его тёмно-синяя толстовка превратилась в рваное тряпьё, правый рукав пропитался тёмной кровью от когтей пустотника, а любимый клетчатый шарф покрылся слоем серого пепла и копоти. Тело ломило от невыносимой усталости. Мышцы дрожали, искра внутри груди мерцала слабо, едва поддерживая сознание на плаву. Он не спал трое суток, ведя непрерывный бой в эпицентре коллапса, не ел ничего, кроме сухих энергетических пайков, и единственное, что держало его на ногах — это слепая, упрямая тяга вернуться.
Домой.
Туда, где пахнет канифолью и мятой. Туда, где звучит язвительный, невыносимо громкий, но такой бесконечно родной голос.
*«Джон...»* – пронеслось в затуманенной голове мироходца, и в груди сжался тугой, сладкий узел боли.
Все эти три месяца, замерзая в окопах чужих миров, уворачиваясь от смертоносных лучей распада и зашивая собственные раны тупой иглой, Лололошка думал только о нём. Он помнил тепло узких ладоней Джона, помнил, как тот осторожно наклеивал пластырь на его поцарапанный палец, как умолял не уходить.
*«Ты злился на меня перед уходом,* – тоскливо подумал парень, с трудом вкладывая меч в ножны за спиной. – *Ты наверняка презираешь меня за то, что я сбежал. Для тебя я просто дефектная копия, глупый идеалист, который вечно лезет на рожон. Но если бы ты знал... если бы ты только знал, Джон, что я шёл сквозь этот ад только ради того, чтобы ещё раз увидеть твою самодовольную ухмылку»*.
Лололошка криво, горько усмехнулся потрескавшимися губами, натягивая пепельный шарф повыше на нос.
Он никогда ему не скажет. Он скорее позволит пространственному вихрю разорвать себя на протоны, чем признается Джону в любви. Великий учёный Джон Дейви Харрис поднимет его на смех. Обозначит эти чувства сбоем в нейронной матрице или примитивной привязанностью низшего порядка. Лололошка не переживёт этой насмешки. Пусть лучше всё останется так: редкая, необъяснимая забота с одной стороны и молчаливое, преданное обожание — с другой.
Пальцы мироходца нашарили на поясе карманный телепортатор. Кристалл внутри прибора тускло мигнул, настраиваясь на частоту карманного измерения.
– Пора возвращаться, – прошептал Лололошка в пустоту гибнущего сектора. – Обратно. К нему.
Он нажал на кнопку инициации.
***
В зале карманного измерения раздался оглушительный, утробный треск.
Силовые экраны терминала мгновенно вспыхнули алым светом. Автоматика взвыла перегрузкой, а воздух посреди комнаты сжался, закручиваясь в яростную, пульсирующую фиолетовую воронку.
Кружка в руках Джона разжалась сама собой. Керамика разлетелась на сотни осколков, ударившись о пол, а тёмный кофе брызнул на белые штанины халата, но учёный даже не моргнул. Всё его существо, каждый нерв, каждая клетка тела обратились в зрение.
Воронка с хлопком разорвалась, выплеснув в комнату волну ледяного, пахнущего гарью и озоном сквозняка.
Из тумана портала, шатаясь, выпала человеческая фигура.
Лололошка не удержал равновесия. Ноги, подкошенные нечеловеческой усталостью и потерей крови, подломились, и он рухнул на колени прямо на холодный металл пола, едва успев выставить вперёд дрожащие руки. Его меч с металлическим лязгом ударился о настил, походная сумка съехала набок, а дыхание вырывалось из груди хриплыми, рваными толчками.
– Лололошка! – вскрикнула Окетра, вскакивая с кресла и бросаясь вперёд.
– Чёрт, он живой! – Дилан сбросил наушники, мгновенно подрываясь с дивана.
– Назад! – рявкнул Джон таким страшным, нечеловеческим голосом, что оба застыли на месте, словно налетели на бетонную стену. – Отошли от него! Не смейте прикасаться к нему!
В ту же секунду Харрис сорвался с места.
Вся его агрессия, весь яд, копившийся девяносто дней, испарились за долю секунды, оставив после себя лишь первобытный, всепоглощающий ужас. Джон буквально рухнул на колени перед мироходцем, наплевав на осколки разбитой чашки и лужи кофе, пачкающие его одежду.
– Лолик... – Голос Джона сорвался на шёпот. В нём звенела такая бездонная, отчаянная нежность, что замерший неподалёку Джодах лишь медленно прикрыл глаза. – Лолик, боже... Солнышко моё, ты вернулся...
Тонкие, дрожащие пальцы учёного метнулись к лицу парня, но замерли в миллиметре, боясь причинить боль. Джон лихорадочно осматривал его: рассечённая бровь, засохшая кровь на виске, разорванный рукав, сквозь который проглядывала жуткая багровая рана, и этот шарф — весь в пепле и саже.
– Что они с тобой сделали?.. – шептал Джон, и его дыхание сбивалось от подступающих к горлу слёз. Он осторожно, с невыразимой, хрупкой бережностью подхватил Лололошку под мышки, помогая ему подняться с пола и буквально перетягивая его вес на себя. – Зачем ты так с собой? Зачем ты бросил меня здесь одного на целых три месяца, безумный ты мальчишка?..
Лололошка медленно, с трудом поднял отяжелевшие веки.
Перед ним было лицо Джона. Без очков. Тёмные глаза учёного блестели от неприкрытых, настоящих слёз, скулы мелко подрагивали, а губы были искусаны почти до крови. Он держал его так крепко и одновременно так нежно, словно Лололошка был величайшей драгоценностью во всей мультивселенной. От Джона исходило спасительное, знакомое тепло, пахло кофе и мятой — запахом дома, который мироходец уже не надеялся ощутить.
Сердце Лололошки глухо и больно ударилось о рёбра.
*«Он плачет? Из-за меня?..* – пронеслась ошеломлённая мысль. – *Господи, Джон... Если бы ты только знал, как сильно я тебя люблю. Как я боялся, что больше никогда тебя не увижу»*.
Но язык не слушался. Признание так и осталось запертым глубоко внутри, под слоями привычного молчания и страха разрушить эту иллюзию. Лололошка лишь слабо, едва заметно улыбнулся уголками потрескавшихся губ и тихо, хрипло выдохнул:
– Джон... Я всё исправил. Сектор стабилен.
– Плевать мне на твой сектор! – в отчаянии выдохнул Харрис, и его голос сорвался.
Он не выдержал. Забыв о присутствии Окетры, Дилана, Джодаха и парящей Райи, Джон подался вперёд и крепко, судорожно прижал Лололошку к своей груди, зарываясь лицом в пропахший гарью клетчатый шарф на его шее. Его руки сомкнулись на спине парня стальным замком, защищая ото всего мира.
– Слышишь меня? Плевать мне на все миры вместе взятые! – шептал Джон прямо ему в ухо, содрогаясь от глухих рыданий, которые он больше не мог сдерживать. – Никогда больше. Слышишь? Никогда больше ты не уйдёшь от меня один. Я запрещаю тебе. Я свяжу тебя, если понадобится, но ты останешься здесь. Со мной.
Окетра, стоявшая в паре метров, медленно отступила назад, чувствуя, что стала свидетельницей чего-то слишком интимного, сокровенного и больного. Она переглянулась с Диланом. Программист неловко почесал затылок, отводя глаза в пол, но в его позе больше не было привычного цинизма — лишь тихое понимание.
– Ну вот, – тихо подала голос Райя-Прайм, зависнув чуть в стороне. – Прогноз подтвердился. Субъект возвращён. Вероятность летального исхода нивелирована.
– Заткнись, Райя, – неслышно шикнул на неё Дилан, дёрнув робота за антенну.
А посреди холодного металлического зала, освещаемого аварийными огнями терминала, Лололошка медленно поднял свои исцарапанные, ослабевшие руки.
Он обнял Джона в ответ, прижимаясь щекой к его вздрагивающему плечу, и впервые за девяносто дней бесконечной войны позволил себе закрыть глаза и просто дышать.
– Я больше не уйду, Джон, – тихо прошептал мироходец, пряча счастливую, сокрушённую улыбку в темноте. – Пока ты со мной... я никуда не уйду.
И пусть ни один из них не нашёл в себе смелости произнести заветные слова, в этой тишине их объятий всё уже было решено.