← Назад к обзору

анна асти

Зеркала, искры и незваная тишина

Дом, когда-то казавшийся слишком огромным для троих, теперь, спустя почти двадцать лет, обрел ту особую ауру, которую имеют только родовые гнезда. Алиса выросла. Маленький вихрь превратился в статную, гордую девушку, которая унаследовала от матери не только голос, но и ту саму «астиевскую» стать. Сегодня был её первый день в университете — событие, к которому семья готовилась так, словно к мировому турне.

Проводив дочь и убедившись, что водитель доставит её вовремя, Аня вернулась в гостиную. В доме воцарилась непривычная, звенящая тишина. Тамара Ивановна уехала к подругам в загородный пансионат на пару дней, и супруги впервые за долгое время остались в абсолютном, почти пугающем уединении.

– Ты слышишь это? – Аня обернулась к Стасу, который стоял у панорамного окна, провожая взглядом уехавшую машину дочери.

– Слышу что? – Он подошел к ней, обвивая её талию руками. За эти годы его объятия не стали слабее, а взгляд, которым он смотрел на жену, лишь приобрел глубину выдержанного вина.

– Тишину, Стас. В этом доме впервые за девятнадцать лет нет ни детей, ни бабушек, ни репетиторов.

Стас усмехнулся, притягивая её ближе. Его ладони скользнули по шелковому халату, который Аня набросила утром.

– Это звучит как вызов, Царица. Или как приглашение, которое я ждал слишком долго.

Он наклонился и поцеловал её в шею — туда, где пульсировала жилка. Аня вздрогнула. Несмотря на годы, проведенные бок о бок, его близость всё еще действовала на неё как электрический разряд. Она развернулась в его руках, запуская пальцы в его волосы, в которых теперь благородно поблескивала седина, лишь добавлявшая ему мужественности.

– Мы опоздаем на встречу с юристами, – прошептала она, хотя её руки уже нетерпеливо расстегивали пуговицы его рубашки.

– Пусть подождут, – прохрипел Стас. – Весь мир подождет. Сегодня я не хочу быть продюсером, мужем или отцом. Сегодня я хочу быть только твоим мужчиной.

Он подхватил её на руки, но не понес в спальню. Его страсть всегда была стихийной, не терпящей долгих переходов. Он усадил её на широкий мраморный остров кухонной стойки. Холод камня обжег кожу Ани сквозь тонкий шелк, заставив её охнуть и сильнее вцепиться в его плечи.

– Стас, здесь? – В её глазах вспыхнул тот самый дерзкий огонек, который когда-то привел их на рояль в «Олимпийском».

– Здесь. Прямо сейчас. Я хочу слышать твой голос во всем этом пустом доме.

Он резким движением развязал пояс её халата, и ткань соскользнула с плеч, обнажая её тело, которое время, казалось, лишь отполировало до совершенства. Стас замер на секунду, любуясь ею, а затем припал к её губам с такой жадностью, словно они не виделись вечность.

Это не была нежная любовь зрелых супругов. Это был пожар, который они раздували годами, не давая ему угаснуть. Аня стонала в его губы, её ноги обхватили его пояс, притягивая вплотную. Она чувствовала его жар, его силу, его абсолютную власть над ней, которой она добровольно подчинялась снова и снова.

– Ты всё еще заставляешь моё сердце сходить с ума, – выдохнула она, когда он начал покрывать её грудь и живот обжигающими поцелуями.

– А ты лишаешь меня рассудка, – ответил он, входя в неё одним мощным, уверенным движением.

Аня вскрикнула, откидывая голову назад. Её голос, сильный и глубокий, отразился от высоких потолков кухни и разнесся по всему первому этажу. В этой тишине её стоны звучали особенно откровенно, почти вызывающе. Стас не сдерживался — он двигался в ней с той первобытной страстью, которая всегда была их общим секретом.

Ритмичные удары, прерывистое дыхание и громкие, несдерживаемые крики Ани заполнили пространство. Она больше не была звездой, за которой следят миллионы. Она была женщиной, которая растворялась в своем мужчине, теряя границы реальности.

– Еще... Стас, пожалуйста... – её пальцы оставляли глубокие следы на его спине.

Он ускорил темп, доводя её до того состояния, когда мир рассыпается на тысячи искр. Аня стонала громко, неистово, её голос дрожал от нарастающего экстаза. Она знала, что в доме никого нет, и это давало ей ту абсолютную свободу, которую она так ценила.

В этот самый момент, когда страсть достигла апогея, а Аня, зажмурившись, выкрикивала его имя, входная дверь внизу хлопнула. Но за шумом собственной крови в ушах и раскатами наслаждения они этого не услышали.

Затем послышался стук каблуков по паркету и звук поставленных на пол сумок.

– Аня! Станислав! Вы дома? – Голос Тамары Ивановны прозвучал в прихожей неожиданно звонко. – Представляете, в пансионате ремонт затеяли, горячую воду отключили! Я решила, что лучше дома...

Голос матери затих в районе гостиной, которая плавно переходила в открытую кухню. Тамара Ивановна замерла, увидев представшую перед ней картину.

Стас, чья спина была напряжена до предела, и Аня, чьи ноги всё еще крепко обнимали его за талию, застыли. Секунда тишины показалась вечностью. Эхо последнего, самого громкого стона Ани еще, казалось, вибрировало в воздухе.

– Мама? – Аня открыла глаза, и её лицо мгновенно залила пунцовая краска. Она судорожно попыталась натянуть халат, который сполз к локтям, но в таком положении это было практически невозможно.

Стас, сохранив удивительное хладнокровие, медленно отстранился, прикрывая жену своим телом. Он не суетился, не пытался спрятаться. Он просто стоял перед тещей, тяжело дыша, с растрепанными волосами и расстегнутой рубашкой.

– Тамара Ивановна, – голос Стаса был низким и всё еще вибрировал от прерванной страсти. – Вы... рановато.

Тамара Ивановна стояла неподвижно, сжимая в руках сумочку. Её лицо выражало сложную гамму чувств — от шока до того самого «я так и знала», которое она носила в себе годами. Она медленно перевела взгляд с кухонного острова на дочь, которая пыталась спрятать лицо на плече мужа.

– Я... – Тамара Ивановна откашлялась, стараясь сохранить остатки достоинства. – Я вижу, что ремонт в пансионате — это меньшая из проблем, с которыми я сегодня столкнулась.

– Мам, мы думали, ты будешь через два дня, – пробормотала Аня, наконец накинув халат и неловко соскользнув с мраморной стойки. Её колени подгибались, а губы всё еще горели от поцелуев.

– Я заметила, что вы так думали, – сухо ответила Тамара, отворачиваясь к окну. – И, судя по звукам, которые я услышала еще с крыльца, вы думали об этом очень... активно. Анна, тебе сорок лет, ты народная артистка!

– Мама, мне сорок, а не восемьдесят! – Аня начала приходить в себя, и к ней вернулось её привычное упрямство. – И это мой муж. В моем доме.

– В доме, где живет твоя взрослая дочь, которая может вернуться из университета в любую минуту! – Тамара Ивановна наконец обрела дар речи и начала мерить комнату шагами. – Вы как подростки в период гормонального взрыва! Неужели нельзя было дойти до спальни? Или хотя бы запереть дверь?

Стас спокойно застегнул рубашку и подошел к бару, наливая стакан воды. Он протянул его теще.

– Выпейте, Тамара Ивановна. И успокойтесь. Мы не сделали ничего противозаконного. Наоборот, вы должны радоваться, что спустя столько лет у вашей дочери и зятя всё еще есть желание кричать от восторга в объятиях друг друга.

Тамара Ивановна взяла стакан, её рука едва заметно дрожала. Она сделала глоток и посмотрела на Стаса — всё того же уверенного в себе мужчину, который когда-то ворвался в их жизнь и перевернул её.

– Вы невыносимы, – вздохнула она, опускаясь на стул. – Оба. Я думала, с годами это пройдет. Думала, вы станете степенными, солидными людьми. А вы... вы всё те же безумцы из «Олимпийского».

– Это называется любовь, мам, – Аня подошла к матери и присела рядом на корточки, заглядывая ей в глаза. – Настоящая. Которая не стареет и не становится «приличной». Разве это плохо?

Тамара Ивановна долго смотрела на дочь. Она видела её сияющие глаза, её растрепанные волосы и ту особую мягкость, которая бывает только у любимой женщины. Гнев постепенно уступал место ворчливому принятию.

– Это не плохо, Аня. Это... оглушительно. В прямом смысле слова. У меня чуть сердце не выпрыгнуло, когда я вошла. Я думала, тут кого-то убивают.

– О, мама, – Аня рассмеялась, утыкаясь лбом в колени матери. – Ты просто отвыкла от жизни в этом доме без Алисы.

– Кстати, об Алисе, – Тамара Ивановна строго посмотрела на зятя. – Если она вернется и застанет вас в таком виде, я за последствия не ручаюсь. Она девушка современная, но у неё тонкая душевная организация.

– У неё ваша организация, Тамара Ивановна, – усмехнулся Стас. – Она всё понимает. Но обещаю, в следующий раз мы будем... тише. Или запремся.

– В следующий раз поезжайте в отель! – отрезала Тамара, поднимаясь. – А сейчас я пойду к себе. Мне нужно прийти в себя и сделать вид, что я страдаю амнезией. И, ради всего святого, приведите кухню в порядок. Я не смогу здесь готовить ужин, зная... подробности.

Она подхватила свои сумки и, не оборачиваясь, направилась к лестнице. На полпути она остановилась.

– И Аня!

– Да, мам?

– Твой голос всё-таки стал гораздо сильнее за последние пять лет. Техника дыхания — просто безупречная.

С этими словами Тамара Ивановна скрылась на втором этаже, оставив супругов в ошеломленном молчании.

Аня медленно повернулась к Стасу. Пару секунд они смотрели друг на друга, а затем одновременно разразились гомерическим хохотом. Аня буквально сползла на пол, вытирая слезы.

– Она оценила мою технику дыхания! – выдавила она сквозь смех. – Стас, я умру от стыда.

– Ну, по крайней мере, теперь мы точно знаем, что акустика на кухне идеальная, – Стас опустился рядом с ней, обнимая её за плечи. – Знаешь, а ведь она права. Мы действительно не изменились.

– И слава богу, – Аня прижалась к нему. – Я не хочу становиться «приличной и солидной». Я хочу быть такой с тобой до самого конца. Чтобы соседи шептались, а мама ворчала.

– Значит, так и будет, – он поцеловал её в макушку. – Но ужин сегодня заказываем из ресторана. Мама к плите явно не подойдет.

– И на стол больше не садимся? – лукаво спросила она.

– На стол — нет. Но у нас еще есть библиотека, бильярдная и терраса на крыше. И Алиса вернется только через три часа.

– Стас, ты неисправим!

– Я просто влюблен, Царица. А это, как выяснилось, не лечится даже вмешательством тещи.

Они сидели на полу своей роскошной кухни, среди мрамора и хрома, смеясь и обнимаясь, как в первый год знакомства. Мир вокруг мог меняться, дочери могли вырастать, а мамы — возвращаться раньше срока, но в их личном космосе по-прежнему царила та самая страсть, которая когда-то заставила их разрушить все запреты.

Эхо их любви всё еще витало под потолком, напоминая о том, что настоящая жизнь начинается там, где заканчиваются приличия. И если ценой за эту искренность был легкий шок Тамары Ивановны — что ж, это была цена, которую они готовы были платить снова и снова.

Ведь Царица заслуживает только самого громкого и самого честного поклонения. А Стас был тем единственным, кто умел это поклонение превратить в бесконечную, не знающую тишины симфонию.