← Назад к обзору

Аринен питачек

Стеклянные слезы на розовом капроне

В комнате воцарилась та самая мертвая тишина, которую Арина всегда презирала, предпочитая ей оглушительный грохот корейского попа. Дима лежал, уткнувшись носом в складку на ее шее. Он все еще чувствовал запах ее пота, смешанный с ароматом дешевых чипсов с беконом, которые она доедала перед его приходом. Для любого другого это было бы невыносимо, но для Димы этот запах был священным фимиамом.

– Ариша, ты же просто спишь, да? – прошептал он, и его голос сорвался на тонкий, почти девичий хлип. – Ты просто устала от этого ничтожества. Ты сейчас откроешь глаза и снова скажешь мне, какой я урод. Ну же, ударь меня!

Он взял ее тяжелую, безжизненную руку и с силой приложил к своей щеке. Ладонь Арины, еще теплая, но уже пугающе мягкая, безвольно соскользнула, оставив на бледной коже Димы лишь влажный след. Он смотрел на ее лицо. Рот был полуоткрыт, и в этом выражении застыло нечто, чего он никогда не видел при ее жизни — покой. Высокомерная маска «королевы школы» сползла, обнажив обычную, несчастную в своем самообмане девушку, чье сердце просто не вывезло груза собственной гордыни и лишних килограммов.

Дима медленно поднялся. Его ажурные чулочки, выглядывающие из-под спущенных брюк, казались здесь, в окружении смерти, какими-то нелепыми декорациями к трагедии. Он подошел к зеркалу, висевшему на стене. На раме были наклеены стикеры с изображениями Чимина и Чонгука. Дима посмотрел на свое отражение: размазанная подводка, покрасневшее от удара лицо, дрожащие губы.

– Я так похож на него, Арина... – всхлипнул он, поправляя челку. – Ты ведь поэтому меня выбрала? Потому что я — твоя живая кукла?

Он обернулся к кровати. Арина лежала там, огромная и неподвижная, как выброшенный на берег кит. Дима чувствовал, как внутри него растет странная, болезненная смесь ужаса и экстаза. Она умерла в его руках. Она умерла от того, что он — жалкий, смазливый Дима в чулочках — смог довести ее до этой точки. Это было высшее признание его ценности, о котором он и мечтать не мог.

– Ты ведь знала, – он подошел к ноутбуку, который все еще светился на столе. – Знала, что только я смогу дать тебе это.

На экране застыл стоп-кадр клипа BTS. Семь идеальных парней улыбались, не подозревая, что их самая преданная и самая деспотичная фанатка только что отправилась в свой личный «Magic Shop», откуда нет возврата. Дима провел пальцем по монитору, закрывая вкладку.

– Тебе больше не нужны они, – прошептал он. – Теперь у тебя есть только я. Навсегда.

Он вернулся к кровати и сел в ногах. Его взгляд снова упал на «пятачок» — то самое родимое пятно на ее заднице, которое Арина считала божественным знаком. В тусклом свете ночника оно казалось темным провалом в иную реальность. Дима почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Он вспомнил, как она била его учебником по голове за то, что он неправильно произнес имя Намджуна. Вспомнил, как она заставляла его стоять на коленях и чистить ее кроссовки 41-го размера, пока она ела вторую порцию бургеров.

– Ты была такой жестокой, – он погладил ее по холодеющей голени. – И такой прекрасной в своей злобе. Кто теперь будет указывать мне, как жить? Кто назовет меня гнилым бисексуалом, когда я просто хочу быть любимым?

Дима понимал, что нужно что-то делать. Вызывать скорую, полицию, объяснять, почему он здесь, почему на нем чулки и почему Арина Шапавалова выглядит так, будто встретила бога и не пережила этой встречи. Но он не мог пошевелиться. Ему казалось, что если он выйдет из этой душной, пропахшей жиром комнаты, то магия исчезнет, и он снова станет просто «тем странным парнем из 11-Б», а не избранником богини с пятачком.

– Знаешь, Арин, – он лег рядом, прижавшись спиной к ее массивному боку. – В школе завтра будет траур. Все эти девки, которые тебя ненавидели, будут строить скорбные мины. А я буду знать правду. Я буду знать, что ты ушла королевой.

Он закрыл глаза, представляя их идеальное свидание. Не здесь, не в этой хрущевке с облезлыми обоями, а там, в сияющем неоном Сеуле. Они идут по Ганнаму, Арина в шикарном платье, которое не трещит по швам, а он — ее верный рыцарь, ее Чимин, ее единственный. И никто не смеется им вслед. Никто не называет ее «жирной свиньей», а его — «подстилкой».

– Мы бы ели токпокки на улице, – шептал он в темноту, и слезы капали на простыню. – Ты бы ворчала, что они слишком острые, и ударила бы меня по руке, если бы я попытался взять кусочек. А потом мы бы пошли на концерт... Ты бы кричала громче всех.

Внезапно в коридоре послышался шум. Замочная скважина лязгнула — родители Арины вернулись с дачи раньше времени. Дима подскочил, сердце забилось в самом горле, готовое выпрыгнуть вслед за душой Арины.

– Ариша! Мы помидоры привезли! – донесся из прихожей гулкий голос ее матери.

Дима замер. Он посмотрел на Арину, потом на свои ноги в капроне. В этот момент он понял, что его жизнь закончилась здесь, на этой скрипучей кровати. Он не боялся тюрьмы или позора. Он боялся, что они заберут ее у него. Что они осквернят этот момент своими криками и суетой медиков.

– Прости меня, – выдохнул он, быстро натягивая брюки и пытаясь привести себя в порядок.

Дверь в комнату распахнулась. Мать Арины, такая же грузная и шумная, замерла на пороге с пакетом овощей в руках. Ее взгляд метнулся от Димы к неподвижной дочери.

– Ты... ты что тут делаешь? – прохрипела женщина, и пакет выпал из ее рук, рассыпая красные плоды по полу, словно капли крови. – Арина? Ариша!

Дима отступил к окну. Он видел, как женщина бросилась к кровати, как она начала трясти это огромное тело, как ее крик разорвал тишину квартиры, превращая недавний сакральный момент в обыденный кошмар.

– Она счастлива, – тихо сказал Дима, но его никто не слышал.

Он перелез через подоконник. Второй этаж — невысоко, но для него сейчас это был прыжок в бездну. Перед тем как отпустить раму, он в последний раз взглянул на Арину. В свете люстры, которую включила мать, ее кожа казалась восковой.

– Прощай, мой оппа, – прошептал он, копируя ее интонацию, и спрыгнул вниз, в сырую темноту двора.

Бег по ночным улицам обжигал легкие. Дима не знал, куда он бежит. Его чулки порвались о ветки кустов, подводка окончательно потекла, превращая лицо в маску печального клоуна. Он остановился только у школьного стадиона, тяжело опираясь на забор.

Здесь, на этом самом месте, Арина неделю назад при всех высмеяла его новые кроссовки, а потом заставила отдать ей обед. Он тогда плакал от унижения, а сейчас... сейчас он бы отдал всё, чтобы она снова толкнула его в грязь.

– Ты была моей единственной связью с реальностью, – сказал он небу, на котором не было видно звезд из-за городского смога. – Ты была такой настоящей в своей ненависти.

Он вытащил из кармана телефон. Обои на экране — фото Арины, где она ест огромный чебурек и смотрит в камеру с таким презрением, будто фотограф — это личинка насекомого. Дима поцеловал экран.

– Я никогда не забуду тот оргазм, Арина. Твой последний вздох. Это был наш лучший дуэт.

Он медленно пошел в сторону дома, зная, что завтра его жизнь превратится в ад. Его будут допрашивать, его будут обвинять, над ним будут смеяться еще громче, когда узнают обстоятельства ее смерти. Но внутри него, под слоями страха и боли, теперь всегда будет жить этот розовый неон того вечера.

Арина Шапавалова ушла, оставив после себя пустоту размером с целую вселенную. И только Дима, ее маленький, смазливый раб в чулочках, знал, что на самом деле она была не просто «дурой с пятачком». Она была стихией, которая поглотила его целиком и выплюнула обратно лишь тогда, когда сама сгорела дотла.

– Жди меня в Сеуле, свинка, – прошептал он, скрываясь в тени подъезда. – Я приду, когда мои чулки окончательно износятся.

В ту ночь Диме снились фиолетовые океаны и семь корейских богов, которые несли на руках огромную девушку в мерче BTS. Она смеялась, и ее смех звучал как гром, сотрясающий небеса. А на ее заднице, сияя ярче солнца, горел золотой пятачок — символ того, что даже самая нелепая любовь может стать смертельной.