Банда Жестокие мстители.
Белые коридоры и чёрные тени
Больничная палата была залита холодным, мертвенно-белым светом люминесцентных ламп, который, казалось, выедал остатки цвета из реальности. Иннокентий сидел на краю жесткой койки, ссутулившись так сильно, что его острые лопатки проступали сквозь тонкую ткань больничной пижамы, как обломанные крылья. Его руки, изрезанные, забинтованные, с почерневшими от въевшейся пыли ногтями, неподвижно лежали на коленях.
На стене, в углу под потолком, висел маленький телевизор. Громкость была выключена, но Инженеру не нужны были звуки. Он читал бегущую строку, и каждое слово вонзалось в его сознание раскаленной иглой.
«Трагедия в НИИ: число погибших возросло до двенадцати... Опознаны тела ведущих сотрудников... Списки уточняются...»
Иннокентий смотрел на экран, и перед его глазами всплывали лица. Вот Михалыч из третьего отдела — он всегда ворчал на Инженера за то, что тот оставляет чайник включенным. Теперь Михалыча нет. Вот лаборантка Леночка, которая вчера только хвасталась новым платьем... Её тоже нет. Весь их маленький, уютный, немного абсурдный мир разлетелся на куски вместе с кирпичной кладкой правого крыла.
Слеза, тяжелая и горячая, скатилась по щеке Инженера, оставляя чистую дорожку на бледном, испачканном лице.
– Это я... – прошептал он, и его голос сорвался на хрип. – Это всё из-за моей рассеянности. Я же проверял клапаны... Или не проверял? Я же смотрел на манометр... Или я смотрел на Особу?
При упоминании Особы в углу палаты сгустилась тень. Она стояла там, скрестив руки на груди, холодная и безупречная.
– Перестань ныть, Иннокентий, – раздался её голос, звенящий, как разбитый хрусталь. – Ты всегда был неудачником. Твои формулы всегда были зыбкими, как туман. Ты убил их своей слабостью. Своей неспособностью отличить мечту от реальности.
– Замолчи, – простонал он, закрывая уши ладонями. – Пожалуйста, просто замолчи.
Ему казалось, что его мозг — это тоже разрушенное здание НИИ. Мысли путались, наслаивались друг на друга. Он анализировал свои действия секунда за секундой. Утро. Буклет. Зина. Взрыв. Он помнил, как тянул за рычаг подкачки давления за десять минут до экскурсии. Был ли рычаг в правильном положении? Или его рука дрогнула, когда он снова засмотрелся в пустоту, разговаривая с галлюцинацией?
Вина была не просто чувством — она была физической субстанцией, которая заполняла его легкие, не давая дышать. Он чувствовал вину перед Зиночкой, которая сейчас лежала в реанимации этажом выше, подключенная к аппаратам искусственного дыхания. Врачи сказали — кома. Глубокая, непроницаемая тишина, из которой она могла никогда не вернуться. Зина, которая всегда улыбалась, даже когда роняла реактивы. Зина, которая была единственным живым человеком, видевшим в нем не просто чудаковатого инженера, а друга.
И была еще одна вина. Темная, непонятная, пугающая. Вина перед Григорием Стрельниковым.
Иннокентий помнил, как Григорий — человек, которого он всегда боялся до икоты, лидер опаснейшей группировки — стоял рядом с ним в пыли и рвал жилы, поднимая бетонную балку. В тот момент они были равны. В тот момент Стрельников помог ему. Но Инженер знал, что в НИИ у «Железных рукавов» были свои дела, свои вложения. И теперь, из-за возможной ошибки Иннокентия, всё это превратилось в пепел.
– Я подвел даже врага, – всхлипнул Инженер, вытирая нос рукавом. – Я подвел всех, голубчики... Как же так...
Прошел час, превратившийся для него в вечность самобичевания. Дверь палаты тихо скрипнула. Иннокентий вздрогнул и поднял голову.
В палату вошла молодая женщина в строгом синем костюме, поверх которого был наброшен белый халат. Её взгляд был пронзительным, лишенным больничной мягкости.
– Иннокентий Женеров? – спросила она, подходя к кровати и доставая блокнот.
– Да... это я... – Инженер попытался встать, но ноги не слушались. – Вы доктор?
– Нет, – она придвинула стул и села напротив него. – Меня зовут Мария Сергеевна. Я дочь следователя Жилина, работаю в ведомстве по особо важным делам. Мой отец сейчас занят... протоколами, но я решила лично допросить вас, пока память еще свежа.
Иннокентий сжался. Дочь полковника Жилина выглядела куда опаснее своего мягкотелого отца.
– Я... я всё расскажу, – забормотал он, теребя край бинта. – Я сам хочу понять. Я всё записывал в журнал, но журнал сгорел... Или остался под завалами. Вы понимаете, Мария Сергеевна, там давление должно было быть три атмосферы, а оно, кажется, прыгнуло до десяти...
– Вы признаете, что ваши действия могли привести к детонации? – её голос был сух, как шелест бумаги.
– Я... я не знаю! – Инженер сорвался на крик, и тут же испуганно прикрыл рот рукой. – Я хотел как лучше. Я хотел радость синтезировать! Пузырьки! Чтобы все смеялись, понимаете? А они... они кричали.
Мария Сергеевна внимательно смотрела на него, записывая что-то в блокнот. Она видела перед собой сломленного человека, чей разум балансировал на грани окончательного распада.
– Мы проведем экспертизу, Иннокентий. Но пока что вы — главный подозреваемый. Отдыхайте. Если это можно так назвать.
Она вышла, оставив его в еще более глубоком отчаянии.
В это же время на другом конце больничного коридора, в отделении интенсивной терапии, стояла тишина, нарушаемая лишь мерным писком мониторов. Григорий Стрельников сидел на табурете возле одной из коек. Его всегда безупречная рубашка была в пятнах крови и грязи, галстук сорван.
На койке лежал мальчик, почти подросток, с забинтованной головой. Его сын. Он оказался в НИИ случайно — пришел к отцу, который проводил там «деловую встречу» в одном из кабинетов на первом этаже.
Григорий держал сына за руку, и его огромные, привыкшие к оружию и силе ладони мелко дрожали. По его суровому лицу, которое никогда не знало жалости, текли слезы. Он не вытирал их.
– Сын... – прошептал он. – Слышишь меня? Дыши. Просто дыши, я всё порешаю.
Монитор выдал тревожный сигнал, и Григорий вскинулся, впиваясь взглядом в кривые линии пульса.
Ярость пришла внезапно, как лесной пожар. Она вытеснила боль, оставив после себя лишь ледяную, выверенную ненависть. Он вспомнил Инженера. Вспомнил его вечно виноватый вид, его нелепый берет, его бормотание про «пузырьки».
Этот идиот. Этот никчемный, сумасшедший человечишка.
Стрельников медленно поднялся. Его челюсти сжались так, что послышался хруст.
– Значит, ты, Женеров... – прошипел он в пустоту палаты. – Ты строил из себя святошу. Ты копал землю руками, чтобы я не догадался, что это ты всё взорвал?
Он вспомнил, как Инженер смотрел на него там, на руинах. Взгляд жертвы. Или взгляд хитрого безумца, который заманил всех в ловушку? В сознании Григория, привыкшем к заговорам и предательствам, всё сложилось в одну четкую картину. Инженер не был жертвой. Он был причиной.
Из-за его кривых рук, из-за его галлюцинаций его сын сейчас находится между жизнью и смертью.
– Ты не в тюрьму пойдешь, Иннокентий, – Григорий надел пиджак, и его движения стали пугающе спокойными. – Жилин тебя не допросит. Я тебя уничтожу. Я вырву твое сердце так же медленно, как ты вырывал надежду у всех нас.
Он вышел из палаты сына, и каждый его шаг по больничному линолеуму звучал как смертный приговор. Он знал, в какой палате лежит Инженер.
А Иннокентий в это время снова смотрел в окно. Небо стало совсем черным.
– Видишь, – прошептала Особа, склонившись к самому его уху. – Даже он идет за тобой. Скоро всё закончится. Ты ведь этого хотел? Тишины?
Инженер не ответил. Он смотрел на свое отражение в стекле и не узнавал себя. Там был старик с глазами ребенка, который только что узнал, что Деда Мороза не существует, а есть только пепел и железо.
– Простите меня, голубчики, – едва слышно выдохнул он, закрывая глаза. – Простите, если сможите.
За дверью послышались тяжелые, уверенные шаги. Григорий Стрельников шел за своим возмездием.