Банда Жестокие мстители.
Ожоги совести и свинец отчаяния
Коридоры городской больницы № 1 преобразились в филиал ада. Запах хлорки перемешался с удушливым ароматом палёной шерсти, плавленого пластика и запекшейся крови. Двери приёмного покоя не закрывались ни на секунду.
– Дорогу! Носилки! – кричал санитар, расталкивая толпу растерянных родственников.
На каталке, скорчившись в неестественной позе, лежал Ричард Сапогов. Его всегда безупречная, уложенная волосок к волоску прическа превратилась в обугленную корку, слипшуюся с кожей головы. Коричневая клетчатая жилетка, предмет его гордости, пригорела к телу, и врачи срезали её вместе с лоскутами эпидермиса. Левая сторона лица представляла собой сплошное багровое месиво, где сквозь лопнувшие пузыри ожогов проглядывала сырая, сочащаяся сукровицей плоть.
– Татьяна... Танечка... – хрипел Ричард, и этот звук больше походил на свист пробитого легкого. – Очки... где мои очки? Я ничего не вижу... Дэниел, ко мне!
Его длинные пальцы, сейчас напоминающие обгоревшие спички, судорожно скребли по простыне.
– Тише, тише, голубчик, – Вера Рычанова, медсестра и дочь полковника Рычанова, склонилась над ним, пытаясь удержать его за плечи. – Нельзя вставать, у вас шок!
– Танни! – вдруг взревел Сапогов, приподнимаясь на локтях.
От этого резкого движения кожа на его груди натянулась и треснула, выпуская новую порцию крови. Он закричал — тонко, пронзительно, теряя остатки своего высокомерия. Это был крик человека, чей мир, состоящий из английских глаголов и рекламных пауз, рухнул под тяжестью горящих перекрытий школы.
– Держите его! – крикнула Вера подоспевшим санитарам. – У него бред!
На соседней каталке, отделенной лишь тонкой ширмой, метался Журналист Юрий Грачевич. Его лицо было густо посечено осколками стекла, а правая рука, которой он так уверенно держал микрофон, была обмотана временным жгутом, быстро пропитывающимся пунцовым.
– Загадка... Дыры... – шептал он, и слезы вымывали дорожки в слое копоти на его щеках. – Таня, ты записала... записала адрес? Там дети... там подвал... Алиса, вызови помощь... Алиса!
По телевизору в холле, который никто не догадался выключить, диктор с каменным лицом читал экстренный выпуск: «Взрыв в НИИ стал лишь началом. Спустя сорок минут сдетонировала котельная в средней школе № 12. Здание практически уничтожено. Сообщается о десятках погибших детей...»
Услышав слово «дети», Ричард Сапогов забился с новой силой. Его тело выгибалось дугой, мышцы сводило судорогой от невыносимой боли. Каждый вдох давался ему с хрипом, а каждое движение сдирало остатки живой кожи с обгоревшей спины. Он плакал — навзрыд, по-детски, размазывая кровь и слезы по подушке.
– Я их не вывел... я не успел... – стонал он, впадая в беспамятство.
В это время в другом крыле больницы, в тихой палате № 302, Инженер Иннокентий Женеров сидел на полу, забившись в угол между кроватью и тумбочкой. Его трясло. Он слышал крики из коридора, слышал отголоски новостей. Его разум, и без того хрупкий, рассыпался на тысячи острых осколков.
– Это всё я... – шептал он, раскачиваясь взад-вперед. – Это цепная реакция... Облако радости... оно нестабильно... оно полетело к школе...
Дверь палаты распахнулась с таким ударом, что штукатурка посыпалась с потолка. На пороге стоял Григорий Стрельников. Его глаза были налиты кровью, а в правой руке, тяжело и поблескивая вороненой сталью, замер пистолет.
– Ну что, ученый? – голос Григория был тихим, и от этой тишины Инженеру захотелось провалиться сквозь землю. – Дохимичился?
– Григорий Константинович... – Иннокентий вжался в стену, закрывая голову забинтованными руками. – Я не хотел... я клянусь... это расчеты... ошибка в пятом знаке...
Стрельников сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. Он выглядел как сама смерть — в испачканном костюме, с лицом, застывшим в маске ледяной ярости.
– Ошибка? – Григорий схватил Инженера за шиворот пижамы и с силой прижал к стене. Дуло пистолета уперлось Иннокентию прямо в подбородок. – Мой сын, Артём, сейчас в реанимации. У него легкие забиты твоей дрянью! Он не может дышать, Женеров! А в школе? Ты слышал, что в школе?! Там дети сгорели заживо!
– Я... я всё исправлю... – Инженер зарыдал, икота сотрясала его узкую грудь. – Пожалуйста... простите меня... я найду антидот... я всё починю...
– Ты ничего не починишь, мразь, – прошипел Стрельников, взводя курок. – Ты сейчас отправишься за ними. Ты сдохнешь здесь, в этой палате, и это будет единственное полезное дело, которое ты совершил в своей никчемной жизни.
Иннокентий зажмурился, чувствуя холод металла. Он ждал выстрела как избавления. Но в этот момент в палату, запыхавшись, влетел полковник Жилин.
– Григорий! Стой! Голубчик, не надо! – Жилин, несмотря на свою обычную мягкость, бросился наперерез.
Он схватил Стрельникова за руку с оружием, пытаясь отвести ствол в сторону.
– Уйди, Жилин! – рявкнул Григорий, отталкивая милиционера плечом. – Не лезь, если не хочешь лечь рядом! Он убийца! Он погубил город!
– Гриша, опомнись! – Жилин снова вцепился в него, закрывая трясущегося Инженера своим телом. – Ты же не палач! Будет суд, будет следствие! Пятнашечка ему светит, а то и вышка, но не так же! Не на моих глазах!
– Суд?! – Стрельников наотмашь ударил Жилина свободной рукой, но полковник не отступил. – Какой суд вернет мне сына, если он не доживет до утра?! С дороги!
Григорий рванул руку, Жилин дернулся, пытаясь перехватить пистолет. Раздался оглушительный выстрел. В замкнутом пространстве палаты звук показался громом небесным.
Инженер вскрикнул и повалился на бок. Пуля, пущенная в пылу борьбы, прошла по касательной, задев предплечье Иннокентия. Кровь мгновенно окрасила белый бинт в ярко-алый цвет.
– А-а-а! – закричал Инженер, прижимая раненую руку к груди. – Больно! Как же больно! Пожалуйста, не убивайте! Я хороший... я просто хотел, чтобы все были счастливы!
– Ах ты, гадина... – Григорий снова навел пистолет на голову Женерова, но Жилин, проявив неожиданную для него прыть, обхватил Стрельникова сзади, сковывая его движения.
– Беги, Иннокентий! – крикнул Жилин, задыхаясь. – Григорий Константинович, уймитесь! Вы же себе жизнь ломаете! Статья за покушение! Подумайте об Артёме, кому он нужен будет, если вы сядете?!
– Пусти! – Григорий извивался, пытаясь высвободиться. – Я его из-под земли достану! Женеров, ты труп! Ты слышишь меня?! Труп!
В палату ворвались врачи и двое крепких санитаров, привлеченные звуком выстрела. Увидев вооруженного человека, они на мгновение замерли, но Жилин закричал:
– Вяжите его! Быстро! У него аффект! Колите успокоительное!
Пока санитары боролись со Стрельниковым, пытаясь выбить пистолет, один из врачей ловко вогнал шприц с седативным прямо сквозь брюки Григория. Главарь «Железных рукавов» еще несколько секунд пытался сопротивляться, его глаза, полные ненависти, были прикованы к Инженеру, но вскоре мышцы обмякли, и он тяжело осел на руки санитаров. Пистолет с глухим стуком упал на линолеум.
– Унесите его в спецблок, – распорядился Жилин, вытирая пот со лба. – И приставьте охрану. Чтобы ни одна душа...
Когда в палате стало тихо, Жилин обернулся к Инженеру. Тот сидел на полу, забившись под кровать, и рыдал в голос, размазывая кровь по лицу. Его плечи мелко подрагивали, а из груди вырывались нечленораздельные звуки.
– Ну-ну, голубчик... – Жилин подошел к нему и осторожно, как раненого зверька, вытянул из-под кровати. – Всё закончилось. Никто вас больше не тронет.
Он присел рядом на корточки и прижал голову Инженера к своей груди, покрытой форменным кителем. Иннокентий вцепился в пуговицы полковника, пряча лицо в жесткой ткани.
– Сергей Орестович... – всхлипывал Инженер. – Он прав... это я... я всё разрушил. Я не инженер, я монстр. Я хотел пузырьки... а получились гробики... маленькие такие...
– Тише, Кеша, тише, – Жилин гладил его по всклокоченным кудрям, чувствуя, как его собственный голос дрожит. – Вы не монстр. Вы просто... запутались. Мы во всем разберемся. Сейчас вам доктор рану обработает, перевязочку сделает аккуратненькую...
– Я не хочу жить, – прошептал Инженер, поднимая на Жилина глаза, полные такой невыносимой муки, что полковник отвел взгляд. – Зачем мне жить, если Особа от меня отвернулась? Если Зиночка в коме? Если Ричард... я слышал, как он кричал в коридоре. Это я обжег его. Своими руками.
– Вы спасали их, Иннокентий, – твердо сказал Жилин, приподнимая его подбородок. – Я видел, как вы копали. Ни один монстр не стал бы сдирать кожу с пальцев, чтобы вытащить коллегу. Григорий просто обезумел от горя, он не ведает, что творит.
– Он ведает... – Инженер шмыгнул носом. – Он единственный, кто сказал правду.
Жилин вздохнул и помог Иннокентию подняться на кровать. Врач подошел с лотком инструментов, чтобы заняться раненой рукой. Инженер даже не вздрогнул, когда спирт коснулся открытой раны. Физическая боль была ничем по сравнению с тем вакуумом, что образовался у него внутри.
– Поспите, Кеша, – тихо сказал Жилин, поправляя ему одеяло. – Я буду здесь, за дверью. Никто не войдет.
Инженер закрыл глаза, но сон не приносил облегчения. В темноте перед ним вставали призраки: обгоревший Ричард, зовущий Татьяну, плачущий Журналист и Григорий Стрельников, чья ненависть была холоднее любого льда.
А где-то в углу, в самой густой тени, стояла Особа. Она больше не поправляла ему галстук. Она просто смотрела на него, и в её глазах Иннокентий видел отражение пылающего НИИ — памятник его несбывшимся мечтам и его величайшему преступлению.
За окном больницы завывала сирена очередной скорой помощи, неся в себе новые порции боли, которую Инженер Иннокентий Женеров уже не мог вместить в свою измученную душу.