Банда Жестокие мстители.
Пепел памяти и шёпот вины
На окраине города, там, где серые бетонные заборы промзоны смыкались с пожухлым пустырём, застыли две фигуры. Ветер гнал по асфальту клочья обгорелой бумаги — остатки чьих-то отчётов или школьных тетрадей. Мужчина в потрёпанной кожаной куртке и низко надвинутой кепке нервно курил, пряча огонёк в ладони. Девушка рядом с ним, закутанная в длинный плащ, поправила маску, скрывающую нижнюю часть лица. Её глаза, лихорадочно блестевшие в сумерках, были прикованы к зареву над центром города.
– Ты слышал? – её голос прозвучал глухо из-под ткани. – Говорят, в НИИ не осталось ни одного целого кирпича. А школа... школа просто сложилась внутрь.
– Весь город на ушах, – отозвался мужчина, сплевывая в сторону. – Милиция перекрыла мосты, Стрельниковские рыщут по подворотням. Ищут крайнего. А крайний-то, говорят, Инженер. Тот самый, кудрявый, что вечно в облаках витал.
Девушка вздрогнула, плотнее потянув полы плаща.
– Мне пора, – отрезала она, бросая взгляд на наручные часы. – Нужно вернуться в бункер. Отец... он сегодня совсем плох. Его нужно покормить, он сам и ложку не удержит в этой коляске. Проклятая сырость только добавляет ему болей.
Мужчина понимающе кивнул, туша сигарету о подошву сапога.
– Иди. Я прикрою, если кто из патрульных сунется. Встретимся на том же месте, когда дым осядет.
Они разошлись в разные стороны, растворяясь в густеющих тенях, пока к центральной городской больнице с визгом покрышек подкатывала тяжелая чёрная «Волга».
Из машины вышел полковник Виктор Рычанов. Его фигура, затянутая в идеально отглаженный мундир, излучала ледяную уверенность и непреклонность. Он не шел — он чеканил шаг, и дежурные милиционеры в холле вытягивались во фрунт, едва завидев его тяжелый, немигающий взгляд. Рычанов не любил хаоса. А то, что произошло сегодня, было хаосом высшей пробы.
Он поднялся на третий этаж, игнорируя стоны, доносившиеся из палат. Его цель была конкретной. Возле палаты № 302 он увидел своего коллегу Жилина, который дремал на стуле, прислонившись головой к стене.
– Встать! – рявкнул Рычанов.
Жилин подскочил, едва не выронив фуражку, и начал судорожно оправляться.
– Витя... Виктор Валентинович! А я тут... охраняю, значит, голубчика. Чтобы чего не вышло.
– Отойди, Сергей, – холодно произнес Рычанов, отодвигая его рукой. – Я сам поговорю с этим «голубчиком».
Полковник вошел в палату. Инженер Иннокентий Женеров сидел на кровати, сжавшись в комок. Его забинтованная рука покоилась на коленях, а глаза были устремлены в одну точку на стене. Рычанов остановился в центре комнаты, сложив руки за спиной, и принялся методично изучать задержанного.
Он видел перед собой жалкое зрелище. Растрепанные, испачканные сажей кудри, нелепая больничная рубашка, которая была ему велика, дрожащий подбородок. Рычанов отметил про себя тонкие, почти женские запястья Инженера и его инфантильное выражение лица.
– Посмотрите на меня, Женеров, – голос полковника был подобен удару плети.
Иннокентий медленно повернул голову. Его зрачки были расширены от ужаса.
– Вы понимаете, кто я? – Рычанов сделал шаг ближе, нависая над кроватью. – Я тот, кто решит, увидите ли вы когда-нибудь солнечный свет вне решетки. Я смотрю на вас и вижу... пустоту. Никчемный, маленький человек. Вы ведь даже не преступник в классическом понимании. Вы просто ничтожество, которое возомнило, что может играть с силами, превосходящими ваш скудный разум.
– Я... я Инженер... – пролепетал Иннокентий, и его голос сорвался. – Я хотел... радость... синтез...
– Радость? – Рычанов зло усмехнулся. – Вы синтезировали смерть, Женеров. Вы стерли с лица земли научный центр и превратили школу в братскую могилу. Вы понимаете меру наказания? За такое не дают «пятнашечку», как любит выражаться мой мягкотелый коллега. За такое стирают в порошок.
Инженер затрясся так сильно, что кровать под ним начала скрипеть. Он предчувствовал, чувствовал кожей, как вокруг его шеи затягивается невидимая петля правосудия, лишенного милосердия.
– Под залог не выйдете, – отрезал Рычанов. – Жилин! Взять его под стажу. Спецконвой прибудет через десять минут. В СИЗО его, в одиночку. Чтобы не вздумал покончить с собой раньше времени.
Полковник вышел, не оборачиваясь. Иннокентий остался сидеть, обхватив себя руками, чувствуя, как холод тюремных стен уже просачивается в его кости.
Прошло несколько часов. Вечер опустился на город, принеся с собой тревожную тишину. В палате спецблока Григорий Стрельников пришел в себя. Действие седативного препарата ослабло, оставив после себя лишь горечь во рту и пульсирующую ярость в висках. Он поднялся с койки, пошатываясь, и подошел к окну, защищенному решеткой.
Внизу, во внутреннем дворе больницы, горели яркие прожекторы. К подъезду подогнали воронку. Двое конвойных вывели под руки маленькую фигуру в сером пальто, наброшенном поверх пижамы.
Григорий узнал его мгновенно. Инженер.
В этот миг, словно почувствовав чужой взгляд, Иннокентий поднял голову. Их глаза встретились сквозь расстояние и решетки. Взгляд Григория был полон обещания скорой и мучительной расправы. Главарь «Железных рукавов» медленно поднял руку и показал Инженеру кулак, сжимая его так, что побелели костяшки.
Иннокентий вздрогнул. Он не ответил гневом или протестом. Он лишь виновато, по-собачьи, опустил голову и позволил конвоирам затолкать себя в темное чрево машины. Дверь захлопнулась с тяжелым лязгом.
Ночь полностью вступила в свои права. В отделении интенсивной терапии Вера Рычанова, бледная от усталости, но собранная, продолжала свою тихую битву за жизни. Она подошла к койке Ричарда Сапогова.
Ричард был в глубоком бреду. Его лицо было почти полностью скрыто повязками, но из-под них катились слезы, оставляя мокрые следы на подушке.
– Нет... нет, дети, стойте! – закричал он вдруг, пытаясь дернуться. – Герундий... мы не доучили герундий! Куда вы бежите? Там дым! Кэти, возьми меня за руку!
Он попытался сесть, его обожженные руки судорожно вцепились в края простыни.
– Ричард, лежите! – Вера мягко, но решительно надавила ему на плечи. – Вам нельзя двигаться, швы разойдутся!
– Пустите меня! – Сапогов рыдал, его голос был хриплым, полным невыносимого отчаяния. – Они там... они зовут меня! Я должен был... я же завуч... я должен был их вывести! О боже, почему так темно? Почему я их не вижу?
Он плакал навзрыд, и это были не просто слезы боли — это были слезы человека, потерявшего смысл своего существования. Его высокомерие сгорело в том пожаре, оставив лишь оголенную, кровоточащую душу.
Вера вздохнула и начала перевязку. Она действовала с ювелирной точностью. Осторожно, сантиметр за сантиметром, она снимала присохшие бинты, предварительно смачивая их антисептиком. Обнажалась багровая, измученная кожа. Ричард вздрагивал при каждом прикосновении, его тело прошивал озноб. Вера наносила толстый слой заживляющей мази, которая должна была хоть немного унять этот пожар на коже. Она гладила его по уцелевшим прядям волос, шепча успокаивающие слова, пока накладывала свежий, кипенно-белый слой марли. Её пальцы порхали над ранами, стараясь причинить как можно меньше страданий.
На соседней койке зашевелился Журналист. Юрий Грачевич открыл глаза и несколько секунд непонимающе смотрел в потолок. Потом он услышал всхлипы Ричарда и повернул голову.
– Ричард? – голос Юры был слабым, надтреснутым. – Ричард, это ты?
Увидев забинтованную фигуру коллеги, Журналист похолодел. Он попытался приподняться, превозмогая боль в посеченном осколками теле.
– Вера... что с ним? – Юра протянул руку к Ричарду, словно хотел удостовериться, что тот жив. – Ричард, старина, слышишь меня? Это я, Юра. Мы выберемся, слышишь? Мы сделаем об этом репортаж... самый громкий репортаж в истории...
Сапогов не отвечал, он лишь продолжал тихо скулить, погружаясь в забытье под действием обезболивающего.
Вера обернулась к Журналисту, поправляя маску.
– Он очень плох, Юрий. И дело не только в ожогах. Он винит себя в гибели учеников.
Юра опустил голову. Его лицо, обычно подвижное и эксцентричное, сейчас казалось застывшей маской скорби.
– Мы все виноваты, – тихо сказал он. – Я был там, Вера. Я снимал сюжет про «новую эру безопасности» в школах, когда котельная взлетела на воздух.
Вера присела на край его кровати, не прекращая следить за состоянием Ричарда.
– Расскажите мне, Юрий. Расскажите всё, что помните. Мне нужно знать... для отчета отцу. И для того, чтобы понять, как лечить этот город.
Журналист глубоко вздохнул, и в его глазах снова отразилось то страшное пламя.
– Это началось со странного запаха, – начал он, и его голос окреп, приобретая профессиональные интонации, за которыми он пытался скрыть дрожь. – Пахло карамелью и хлором. Мы стояли в коридоре... Ричард как раз отчитывал кого-то из младших за беготню... И вдруг пол ушел из-под ног.
Он замолчал на мгновение, глядя на свои забинтованные руки.
– Сначала был гул. Глухой, утробный. А потом — вспышка. Я помню, как Ричард бросился к дверям класса, который начал обваливаться. Он выталкивал детей в окно, одного за другим... Его одежда уже дымилась, но он не уходил. Он кричал им английские слова, представляешь? «Run! Run, children!» Он хотел, чтобы они не боялись, чтобы думали, что это игра... А потом балка перекрытия рухнула прямо на него.
Юра замолчал, сглотнув ком в горле. Вера продолжала перевязывать Ричарда, и её движения стали еще нежнее. Она знала Сапогова как самовлюбленного щеголя, но сейчас перед ней лежал герой, чье сердце оказалось гораздо больше его амбиций.
– Я пытался доползти до него, – продолжал Журналист. – Но всё заволокло этим странным розовым дымом. Люди в нем начинали смеяться, Вера. Они смеялись и падали в огонь. Это было самое страшное — этот безумный смех в аду. Это газ Женерова... это его «пузырьки радости» убивали их сознание, пока пламя убивало тела.
Вера закончила перевязку Ричарда и накрыла его чистой простыней. Он затих, погрузившись в тяжелый, медикаментозный сон, лишь изредка вздрагивая всем телом.
– Теперь понятно, почему отец так зол на Инженера, – прошептала она. – Если это правда... если его изобретение лишило людей воли к спасению...
– Инженер — безумец, – отрезал Юра, закрывая глаза. – Но Ричард... Ричард не должен был так пострадать. Он лучший из нас, Вера. Пожалуйста, спаси его.
Вера Рычанова ничего не ответила. Она лишь подошла к окну и посмотрела на ночной город, где в свете редких фонарей всё еще кружился серый, едкий пепел — всё, что осталось от прежней жизни. Где-то там, в холодной камере, Инженер ждал своей участи, а здесь, в белых коридорах, жизнь и смерть продолжали свой бесконечный спор, и запах карамели всё еще приторно висел в воздухе, напоминая о цене человеческих ошибок.