← Назад к обзору

Бедный Дар

Осколки зеркального завтра

Тишина в Касите стала осязаемой. Она больше не была уютной, домашней негой, к которой привыкли Мадригали. Теперь это была тяжелая, ватная тишина склепа, прерываемая лишь редким скрипом половиц. Дом, обладавший собственной душой, казалось, съежился. Плитки на полу больше не задорно подпрыгивали под ногами, а лишь едва заметно вибрировали, когда кто-то проходил мимо двери Камило.

Прошло три дня с той ночи, которую семья поклялась вычеркнуть из истории Энканто, но которая навечно выжгла клеймо на сердце каждого из них. Камило почти не вставал. Он лежал, отвернувшись к стене, накрытый до самого подбородка тяжелым пончо Бруно. Свое собственное, желтое, расшитое хамелеонами, он приказал сжечь. Когда Касита попыталась придвинуть его к кровати, юноша забился в такой истерике, что Пеппа едва не обрушила на крышу град размером с кулак.

Джульетта вошла в комнату с подносом. На этот раз на нем не было сложной выпечки. Только легкий отвар из трав и несколько кусочков простого хлеба, испеченного с той самой любовью, которая должна была исцелять.

– Камило, милый, – тихо позвала она, присаживаясь на край кровати. – Тебе нужно немного попить. Твои губы совсем пересохли.

Парень не шевельнулся. Его кудри, обычно пышные и живые, свалялись и потускнели.

– Уходи, – прошептал он. Голос был настолько слабым, что Джульетте пришлось наклониться почти к самому его лицу.

– Я не уйду, пока ты не сделаешь глоток. Бруно принес свежей мяты, она успокаивает.

Камило медленно повернул голову. Его глаза, обведенные глубокими тенями, казались огромными на исхудавшем лице. В них не было искры. Только пепел.

– Зачем? – спросил он, и в этом коротком слове было столько горечи, что Джульетта почувствовала, как к горлу подступает ком. – Чтобы тело зажило? Чтобы я снова мог превращаться в кого-то другого?

– Чтобы ты снова стал собой, – твердо ответила она, поднося чашку к его губам.

Камило сделал глоток, затем еще один. Но как только теплая жидкость коснулась его желудка, он поморщился. Магия исцеления работала странно. Она затягивала физические разрывы, убирала синяки и кровоподтеки, но она не могла вытравить ощущение чужих рук, которые, казалось, всё еще сжимали его горло и бедра. Каждый раз, когда магия Джульетты пыталась «починить» его, Камило чувствовал не облегчение, а зуд, напоминавший ему о том, что именно с ним делали.

– Мне кажется, я гнию изнутри, – вдруг сказал он, глядя в потолок. – Твоя еда... она просто закрывает дыры сверху. А внутри всё равно чернота.

Джульетта отставила поднос и взяла его за руку. Его ладонь была холодной.

– Это займет время, Камило. Мы все рядом. Твоя мама... она почти не спит. Она сидит за дверью каждую ночь.

– Пусть уйдет, – он резко выдернул руку. – Я не хочу, чтобы она видела меня таким. Я не хочу, чтобы кто-то видел. Я — хамелеон, тетя. Я должен быть кем угодно, только не собой. Потому что «я» — это то, что осталось на том матрасе.

В этот момент дверь тихо скрипнула, и в комнату проскользнула Мирабель. Она выглядела изможденной, ее очки постоянно сползали на кончик носа. В руках она держала корзинку с нитками и лоскутками ткани.

– Привет, – она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла жалкой. – Я подумала... может быть, мы могли бы что-нибудь сшить? Помнишь, ты просил меня починить ту старую игрушку, которую ты нашел за шкафом?

Камило посмотрел на нее долгим, немигающим взглядом. Раньше он бы подшутил над ее серьезным видом, превратился бы в ее двойника и начал передразнивать. Сейчас он просто закрыл глаза.

– Уйдите все. Пожалуйста.

Джульетта и Мирабель переглянулись. Больше всего на свете им хотелось обнять его, прижать к себе и не отпускать, пока весь этот кошмар не выветрится из его памяти. Но они знали, что любое прикосновение сейчас воспринимается им как угроза.

Когда женщины вышли, в комнате снова воцарился полумрак. Но через несколько минут из-под кровати послышался шорох. Камило не вздрогнул. Ему было всё равно, даже если бы это был сам дьявол.

Из тени показался Бруно. Он выглядел еще более взъерошенным, чем обычно, его зеленый руана был перепачкан в песке.

– Я знаю, ты не хочешь никого видеть, – начал Бруно, присаживаясь на корточки у кровати так, чтобы быть ниже уровня глаз Камило. – И я знаю, что ты чувствуешь. Ну... не совсем то же самое, но я знаю, каково это — хотеть исчезнуть. Хотеть, чтобы тебя никогда не существовало.

Камило приоткрыл один глаз.

– Тебя ненавидели из-за пророчеств, дядя. Тебя не... – он запнулся, и его лицо исказилось судорогой боли. – Это другое.

– Да, это другое, – согласился Бруно, не пытаясь спорить. – Тебя предали самым мерзким образом. Твое тело использовали как вещь. И теперь ты думаешь, что ты и есть эта вещь. Грязная, сломанная вещь.

Камило всхлипнул, впервые за этот день.

– Я чувствую его запах, – прошептал он, зарываясь лицом в подушку. – Даже после ванны. Даже после духов мамы. Я чувствую этот запах плесени и... его.

Бруно протянул руку, но замер в нескольких сантиметрах от плеча племянника.

– Это не запах, Камило. Это память. Твой мозг пытается защитить тебя, напоминая об опасности, но он делает это слишком громко.

– Как мне это выключить? – Камило резко сел, одеяло сползло, обнажая его ключицы, усеянные желтеющими синяками. – Как мне снова стать тем, кто смеется? Я пытаюсь превратиться, дядя. Я пытаюсь стать кем-то другим, чтобы не чувствовать эту боль. Но магия... она как будто смеется надо мной. Я начинаю меняться, и тут же вижу в зеркале его глаза. Его руки на моих плечах. И я снова становлюсь собой. Я заперт в этом теле!

Он начал бить кулаками по матрасу, рыдая в голос. Бруно, не выдержав, быстро подошел и крепко обнял его. Камило сначала напрягся, его тело стало твердым, как камень, он начал толкать дядю в грудь, но Бруно не отпускал.

– Кричи, – шептал Бруно. – Бей меня, если хочешь. Но не держи это в себе. Если ты оставишь это внутри, оно сожрет тебя до костей.

Камило обмяк. Его пальцы судорожно вцепились в руану Бруно, он уткнулся лбом в его плечо и зарыдал так, как не рыдал никогда в жизни. Это был плач ребенка, чей мир был разрушен в одно мгновение. Он плакал о своей потерянной легкости, о своей чистоте, о том доверии к миру, которое было его главной силой.

Снаружи, за дверью, Пеппа услышала этот плач. Она сползла по стене на пол, закрыв лицо руками. Над Каситой в этот момент разразился настоящий ливень. Гром гремел так, что дрожали стекла, но это была не ярость. Это была скорбь матери, которая не могла забрать боль своего ребенка себе.

Прошло около часа, прежде чем Камило затих. Он сидел, прислонившись к Бруно, совершенно опустошенный.

– Ты не грязный, хамелеон, – тихо сказал Бруно, поглаживая его по голове. – Ты — это ты. То, что он сделал, не определяет тебя. Это просто шрам. У меня их много, у твоего папы они есть. У всех нас. Твой просто... глубже остальных.

– Я боюсь выходить, – признался Камило, вытирая глаза краем одеяла. – Я боюсь, что они все увидят это на моем лице. Что они будут смотреть на меня и думать о том, как... как он...

– Никто не узнает, если ты не захочешь, – отрезал Бруно. – Мы позаботились об этом. Тот человек... он больше никогда не причинит вреда. Никому.

Камило вскинул на него взгляд.

– Вы убили его?

Бруно помедлил. Его глаза сверкнули странным, холодным светом.

– Скажем так: он больше не является частью этого мира. Феликс позаботился о том, чтобы правосудие было совершено. Но это не вернет тебе покой. Покой ты должен построить сам, кирпичик за кирпичиком.

В последующие дни началось медленное, мучительное восстановление. Оно не было похоже на сказку. Были дни, когда Камило мог выйти на кухню и даже съесть завтрак, не вздрагивая от каждого звука. А были дни, когда случайное прикосновение отца к его плечу вызывало у него приступ паники, и он часами сидел в ванной, оттирая кожу до красноты.

Семья Мадригаль проявила удивительное терпение. Абуэла Альма, обычно строгая и требовательная к имиджу семьи, проявила неожиданную мягкость. Она приказала всем не задавать вопросов и не требовать от Камило выполнения его обязанностей.

– Пусть он просто будет, – сказала она на семейном совете. – Нам не нужно шоу. Нам нужен наш Камило.

Однажды вечером, когда солнце уже клонилось к закату, Камило решился выйти на балкон. Он стоял, глядя на горы, окружавшие Энканто. Воздух был свежим, пахнущим цветами и дождем.

К нему подошла Антонио. Маленький мальчик не знал всех подробностей — ему сказали, что Камило сильно заболел и ему нужен покой. Антонио подошел к брату и молча протянул ему маленькую фигурку хамелеона, вырезанную из дерева.

– Парсе сказал, что ты скучаешь, – тихо проговорил малыш, прижимаясь к боку брата.

Камило посмотрел на фигурку. Его пальцы дрогнули. Он медленно взял игрушку.

– Спасибо, Тони.

– Ты ведь скоро снова будешь превращаться в тигра, чтобы покатать меня? – Антонио посмотрел на него своими огромными, полными надежды глазами.

Камило почувствовал, как внутри что-то шевельнулось. Это не была прежняя радость, это была тихая, едва уловимая решимость.

– Я... я попробую, Тони. Но не сегодня.

– Хорошо. Я подожду.

Когда Антонио ушел, Камило долго смотрел на деревянную фигурку. Он закрыл глаза и попытался сосредоточиться. Он не хотел превращаться в кого-то другого. Он хотел просто почувствовать свою магию.

Сначала ничего не происходило. Но затем по его коже пробежала знакомая искра. Его облик на мгновение подернулся дымкой. Он не стал другим человеком. Он просто изменил цвет своих волос на ярко-зеленый, а затем вернул их в исходное состояние.

Это было маленькое, почти незаметное достижение, но для Камило оно значило больше, чем все его прежние представления. Он всё еще владел собой. Его магия не ушла. Она была запятнана, она была ранена, но она всё еще принадлежала ему.

Ночью, лежа в своей постели, он больше не чувствовал того удушающего запаха. Вместо него был запах свежего дерева от фигурки Антонио и тонкий аромат лаванды от подушки, которую принесла Изабелла.

Путь к исцелению был еще долгим. Ему предстояло научиться спать без кошмаров, в которых Рико снова и снова шептал ему пошлости на ухо. Ему предстояло научиться не бояться близости и не видеть в каждом мужчине потенциального мучителя.

Но в ту ночь, впервые после похищения, Камило Мадригаль заснул без слез. В глубине Каситы, в потайных комнатах за стенами, Бруно смотрел на изумрудное стекло своего последнего видения. В нем не было четкого будущего, только туман и слабый, но верный свет, пробивающийся сквозь него.

– Ты справишься, племянник, – прошептал Бруно, пряча осколок в складках руаны. – Мы все справимся.

А в подвале под заброшенным амбаром, далеко за пределами города, где не слышно было ничьих криков, Феликс Мадригаль вытирал руки о старую тряпку, глядя на то, что осталось от человека, посмевшего тронуть его сына. Справедливость в Энканто иногда имела горький вкус крови, но для защиты семьи Мадригали были готовы на всё.

Город продолжал жить своей жизнью, не зная, что за яркими фасадами их волшебного дома разыгралась драма, изменившая всё. Но Касита знала. И она продолжала тихо баюкать своих обитателей, надеясь, что когда-нибудь смех Камило снова зазвучит в ее коридорах — не как маска, а как истина.