Бедный Дар
Пыль и пепел разбитой души
В Касите стояла такая тишина, что казалось, будто сам дом задержал дыхание, боясь потревожить хрупкий покой. В детской комнате, освещенной лишь мягким, дрожащим светом нескольких свечей, царила атмосфера, пропитанная невыносимой болью. Камило сидел на краю кровати, завернутый в тяжелое одеяло, но его тело продолжало бить крупная дрожь.
Джульетта, чье лицо за одну ночь постарело на десять лет, стояла перед ним на коленях. В ее руках было блюдце с еще теплым арепа-де-кесо. Золотистая корочка, нежный аромат сыра — то, что всегда возвращало улыбку любому жителю Энканто, сейчас казалось чем-то чужеродным и бесполезным.
– Пожалуйста, милый, – прошептала она, и ее голос надломился. – Всего один кусочек. Это поможет. Тебе станет легче, раны затянутся...
Она поднесла кусочек к его губам, но Камило даже не шелохнулся. Его взгляд, обычно искрящийся озорством и жаждой жизни, теперь был устремлен в пустоту. Он смотрел сквозь стену, сквозь тетю, сквозь саму реальность, застряв в том моменте, когда его тело перестало принадлежать ему.
– Камило, посмотри на меня, – Джульетта коснулась его щеки свободной рукой. – Ты дома. Ты в безопасности.
Как только ее пальцы коснулись его кожи, юноша внезапно вздрогнул. Его зрачки расширились, заполняя радужку чернотой. Он резко отпрянул, едва не свалившись с кровати, и из его горла вырвался хриплый, надрывный крик. Это был не просто крик боли — это был вопль раненого зверя, который не понимает, почему мир продолжает вращаться после того, как его уничтожили.
– Не трогай! – закричал он, забиваясь в угол кровати и закрывая голову руками. – Уйди! Не надо, пожалуйста, не надо!
Блюдце выпало из рук Джульетты и со звоном разбилось о плитку. Арепа покатилась по полу, собирая пыль. Женщина закрыла рот ладонью, подавляя рыдание. Она видела сотни ран, лечила переломы и болезни, но она не знала, как лечить душу, разорванную в клочья.
В дверях стояла Пеппа. Ее состояние было близко к критическому. Над ее головой клубилась иссиня-черная туча, в которой то и дело вспыхивали яростные молнии. Воздух в комнате стал влажным и наэлектризованным. Она судорожно поглаживала свои косы, шепча под нос, как мантру:
– Чистое небо... ясное солнце... чистое небо...
Она знала, что если сейчас сорвется, над Энканто разразится ураган, который выдаст их тайну всему городу. Она не могла этого допустить. Камило и так лишили всего; она не позволит лишить его остатков достоинства, сделав его трагедию темой для сплетен на рыночной площади.
– Пеппа, – тихо позвал Феликс, подходя к жене со спины и кладя руки ей на плечи. – Дыши. Ради него.
– Он кричит, Феликс, – прохрипела она, и из ее глаз брызнули слезы, которые тут же превратились в мелкий, ледяной дождь. – Мой мальчик кричит, а я не могу заставить его замолчать. Я хочу сжечь тот дом до основания. Я хочу, чтобы земля разверзлась под этим ублюдком!
– Мы разберемся с этим, – твердо сказал Феликс, хотя его собственные глаза были красными от ярости. – Но сейчас Камило нужна мать, а не буря.
Пеппа сделала глубокий вдох, заставляя тучу немного посветлеть. Она подошла к кровати, обходя осколки тарелки.
– Его нужно помыть, – сказала она бесцветным голосом. – На нем... на нем всё еще это. Мы должны смыть это.
Августин и Бруно помогли поднять Камило. Парень не сопротивлялся, но как только они вошли в ванную комнату, и звук капающей воды эхом отозвался от кафеля, он снова начал кричать. Этот звук разрывал сердца присутствующих. Он вырывался, его движения были хаотичными, он пытался принять облик других людей — то маленького ребенка, то дряхлого старика — словно надеясь, что в другом теле боль исчезнет.
– Тише, тише, хамелеончик, – шептал Бруно, удерживая его за плечи, пока Августин настраивал теплую воду. – Это просто вода. Просто вода.
– Она холодная! Она колет! – Камило бился в их руках, его голос сорвался на шепот. – Он сказал... он сказал, что это будет больно... Пожалуйста, не надо больше...
Джульетта, дрожащими руками, начала смывать грязь и следы чужих рук с его кожи. Каждый синяк на его бедрах, каждый багровый след на шее был как удар ножом для нее. Она видела следы зубов, видела кровь, которая уже подсохла, и ее сердце обливалось слезами.
– Мы здесь, Камило, – повторяла она, стирая следы позора. – Мы всё смоем. Ты будешь чистым.
Пеппа стояла у двери, вцепившись ногтями в дверной косяк. Гром над ее головой рокотал всё громче, и ей стоило титанических усилий не позволить молнии ударить прямо в потолок. Она видела, как ее сын, всегда такой живой и подвижный, теперь напоминает сломанную марионетку.
Когда они закончили и завернули его в чистые простыни, Камило, казалось, окончательно выбился из сил. Его крики сменились тихим, прерывистым всхлипыванием. Его снова отнесли в кровать.
Джульетта принесла новую порцию еды — на этот раз легкий бульон.
– Попробуй хоть глоток, сынок, – взмолилась она. – Тебе нужны силы, чтобы восстановиться. Твоя магия... она вернется, если ты поешь.
Камило посмотрел на ложку так, словно в ней был яд. Он сжал челюсти, и когда Джульетта попыталась поднести ложку к его рту, он резко отвернулся, и его вырвало желчью — в желудке всё равно ничего не было.
– В него ничего не лезет, Джульетта, – горько произнесла Пеппа, подходя ближе. – Его тело отвергает всё.
Она села на край постели и начала гладить сына по мокрым кудрям. Камило вздрогнул, но на этот раз не закричал. Он лишь закрыл глаза, и по его щекам потекли слезы.
– Мама... – едва слышно прошептал он.
– Я здесь, сокровище мое. Я здесь.
– Я... я грязный. Я всё еще чувствую его. Внутри... везде.
Пеппа почувствовала, как внутри нее что-то окончательно надломилось. Туча над ней стала абсолютно черной, и в комнате резко похолодало.
– Нет, Камило, – она прижала его голову к своей груди, игнорируя то, что ее одежда намокает от его слез. – Ты — Мадригаль. Ты — свет этого дома. Никто, слышишь, никто не может это у тебя отнять. Это он грязный. А ты — наше золото.
За окном послышались голоса соседей. Город просыпался. Люди смеялись, обсуждали планы на день, не подозревая, какая трагедия разыгралась в стенах Каситы.
– Пеппа, – Бруно подошел к окну и задернул шторы плотнее. – Тебе нужно выйти. Если они увидят тучу над домом, они начнут задавать вопросы. Абуэла... она пытается их сдерживать, но ты знаешь людей.
Пеппа подняла взгляд на брата. В ее глазах была такая концентрация ненависти, что Бруно невольно отступил.
– Пусть спрашивают, – выплюнула она.
– Нет, – Камило вдруг заговорил, его голос был слабым, но в нем прорезалась странная, пугающая ясность. – Не говори им. Не надо. Я не хочу... чтобы они знали. Пожалуйста.
Пеппа посмотрела на сына. Его просьба была продиктована страхом и стыдом, и это ранило ее еще сильнее. Но она кивнула. Ради него она сделает невозможное — она притворится, что всё в порядке.
Она встала, расправила платье и сделала несколько глубоких вдохов. Туча начала медленно рассеиваться, превращаясь в легкий туман у потолка, а затем и вовсе исчезла, оставив лишь влажный след на ее щеках.
– Я выйду, – сказала она, оборачиваясь к Феликсу. – Я буду улыбаться. Я буду говорить о погоде. Но клянусь, если этот человек еще дышит...
– Он в подвале под старым амбаром, – тихо ответил Феликс, его голос был холодным, как лед. – Я позаботился о том, чтобы он не смог издать ни звука.
Пеппа кивнула. Она в последний раз взглянула на Камило, который снова впал в состояние апатии, уставившись в потолок. Джульетта продолжала сидеть рядом, держа его за руку и беззвучно молясь.
Пеппа вышла из комнаты, и как только дверь за ней закрылась, она натянула на лицо маску спокойствия. Она вышла на балкон Каситы, и яркое солнце Энканто ударило ей в глаза.
– Доброе утро, Пеппа! – крикнул кто-то снизу. – Какая прекрасная погода сегодня!
– Да, – Пеппа заставила свои губы растянуться в улыбке, хотя внутри нее бушевал шторм, способный стереть этот город с лица земли. – Просто чудесный день.
А в детской комнате Камило Мадригаль свернулся калачиком под зеленым пончо дяди Бруно, чувствуя, как внутри него медленно умирает тот, кем он был раньше. Он был дома, но стены Каситы больше не казались ему защитой. Теперь весь мир казался ему одной большой, темной хижиной, из которой не было выхода.