← Назад к обзору

Беременность

Пепел на языке и вкус разбитого фарфора

После выписки из больницы дом встретил Чонгука оглушительной тишиной, которая, впрочем, продлилась недолго. Тэхён не дал ему времени на восстановление, не позволил даже на мгновение забыться в трауре по утраченной жизни. Для альфы произошедшее было лишь досадной помехой в делах, «браком изделия», который нужно было поскорее устранить и вернуться к привычному ритму жизни.

Привычный ритм для Тэхёна означал власть. Абсолютную, ничем не ограниченную власть над телом, которое он считал своей собственностью.

– Раздевайся, – бросил Тэхён, едва за ними закрылась тяжелая дубовая дверь спальни.

Чонгук стоял у окна, глядя на голые ветви деревьев в саду. Он чувствовал себя пустым сосудом. Внутри него больше не было трепета, не было того парализующего ужаса, который заставлял его колени подгибаться. Была лишь тупая, ноющая усталость.

– Тэхён, врачи сказали... мне нужно время. У меня еще всё болит, – голос Чонгука звучал бесцветно, словно он читал инструкцию к бытовому прибору.

Альфа подошел сзади, его горячее дыхание коснулось затылка омеги, вызывая невольную дрожь отвращения.

– Мне плевать, что сказали врачи. Ты мой муж, Чонгук. Твоя единственная обязанность – ублажать меня. Или ты думал, что смерть этого выродка даст тебе бессрочный отпуск?

Тэхён грубо развернул его к себе, впиваясь пальцами в плечи. Он искал в глазах омеги прежние слезы, мольбу о пощаде, ту самую искру жизни, которую он так любил гасить. Но Чонгук смотрел сквозь него.

– Пожалуйста, не надо, – произнес омега, но в этом «пожалуйста» не было надежды. Это была лишь формальность.

– Закрой рот, – прорычал Тэхён, толкая его на кровать.

Последующие часы превратились для Чонгука в бесконечный цикл боли и унижения. Тэхён брал его жестко, намеренно причиняя дискомфорт, словно наказывая за то, что омега посмел потерять ребенка. Каждый толчок отдавался резью внизу живота, напоминая о том, что еще неделю назад там теплилась жизнь. Чонгук кусал губы до крови, чтобы не закричать, уставившись в одну точку на потолке. Он научился отделять свое сознание от тела, уходить в то место внутри себя, где было холодно и темно, где Ким Тэхён не мог его достать.

Когда всё закончилось, альфа поднялся, небрежно накинув халат. Он даже не взглянул на свернувшегося калачиком омегу, чья кожа была покрыта свежими кровоподтеками и следами зубов.

– Завтра приедут твои родители, – бросил Тэхён, направляясь к выходу. – Приведи себя в порядок. Если они увидят твою кислую мину, я добавлю тебе новых поводов для грусти.

***

На следующий день дом сиял чистотой. Чонгук, загримировав самые заметные синяки на шее и надев рубашку с высоким воротом, двигался по кухне как заведенная кукла. Его руки слегка дрожали, когда он расставлял фарфоровые чашки на серебряном подносе.

Родители Чонгука – чета Чон – были людьми старой закалки и непомерных амбиций. Для них сын был не более чем удачной инвестицией, активом, который позволил им войти в высший круг бизнеса благодаря союзу с семьей Ким. Они никогда не спрашивали, счастлив ли он. Их интересовали только котировки акций и то, насколько крепко Чонгук держит Тэхёна.

– О, Тэхён-а, ты выглядишь превосходно! – Громкий, подобострастный голос отца Чонгука раздался из гостиной. – Слышал, твоя последняя сделка в Шанхае произвела фурор.

– Стараюсь соответствовать статусу семьи, господин Чон, – ответил Тэхён бархатным, обволакивающим голосом, который он использовал для внешнего мира.

Чонгук глубоко вздохнул, стараясь унять внутреннюю дрожь, и поднял поднос. Он вошел в гостиную, стараясь не поднимать глаз.

– А вот и наш Чонгук-и, – манерно произнесла мать, оглядывая сына с головы до ног. – Что-то ты побледнел, дорогой. Тэхён, ты совсем его не балуешь?

– Напротив, я уделяю ему всё свое внимание, – Тэхён ухмыльнулся, бросив на мужа быстрый, предупреждающий взгляд.

Чонгук подошел к низкому столику и начал разливать чай. Тишина в комнате давила на него. Он чувствовал на себе взгляды троих людей, каждый из которых по-своему ненавидел или презирал его. Мысли путались. В памяти всплывали обрывки вчерашней ночи, крики Тэхёна, звук ударов ремня...

Рука дрогнула.

Горячая жидкость выплеснулась из носика чайника, попадая прямо на безупречно отглаженные брюки Тэхёна и его руку.

– Ах! – Чонгук в ужасе отпрянул, выронив чайник. Тот с глухим звоном ударился о ковер, расплескивая остатки заварки.

Тэхён резко вскочил, его лицо в мгновение ока исказилось от ярости. Он не успел надеть маску любезного зятя – боль от ожога и привычка безнаказанно выплескивать гнев на омегу сработали быстрее.

– Идиот! Ты хоть понимаешь, что ты наделал? – Тэхён замахнулся и наотмашь ударил Чонгука по лицу.

Омега отлетел к дивану, прижимая ладонь к горящей щеке. Он ожидал, что родители вмешаются. Он ждал, что отец хотя бы скажет «хватит», а мать вскрикнет от испуга.

Но в комнате воцарилась еще более жуткая атмосфера.

– Чон Чонгук! – Голос отца был полон не гнева, а ледяного презрения. – Ты не можешь даже чай налить, не опозорив нас?

– Папа... он ударил меня... – прошептал Чонгук, глядя на отца глазами, полными слез.

– И правильно сделал! – Мать вскочила со своего места, ее лицо покраснело от возмущения. – Мы столько сил вложили в твое воспитание, выдали тебя за такого человека, а ты ведешь себя как неуклюжий деревенщина! Ты хоть представляешь, сколько стоят эти брюки? Ты хоть понимаешь, как ты подставляешь нас своей тупостью?

Тэхён, заметив реакцию родителей, расплылся в хищной улыбке. Он понял, что сегодня ему не нужно сдерживаться. У него была группа поддержки.

– Он в последнее время совсем отбился от рук, – вкрадчиво произнес Тэхён, вытирая руку салфеткой. – Постоянно хамит, не выполняет свои обязанности. Я пытаюсь его вразумить, но, кажется, мои методы слишком мягкие.

– Мягкие? – Отец Чонгука подошел к сыну и, схватив его за воротник, рывком поднял с пола. – Ты слышишь, что говорит твой муж? Ты – позор нашей семьи!

Удар кулаком в живот заставил Чонгука согнуться пополам. Воздух с хрипом вырвался из его легких.

– Пожалуйста... – только и смог выдавить он, прежде чем мать подскочила к нему и вцепилась в волосы.

– Мы научим тебя уважать старших и своего альфу, если ты сам не понимаешь! – Она с силой дернула его голову назад, заставляя смотреть на Тэхёна. – Проси прощения! Живо!

Чонгук смотрел на Тэхёна. Альфа стоял, сложив руки на груди, и с плохо скрываемым удовольствием наблюдал за сценой. В его глазах читалось торжество. Он словно говорил: «Видишь? Ты никому не нужен. Ты ничто».

– Прости... – прохрипел Чонгук, чувствуя, как по подбородку течет кровь из разбитой губы.

– Громче! – Отец ударил его по почкам, заставляя упасть на колени прямо в лужу пролитого чая.

– Прости меня, Тэхён... – Чонгук уткнулся лбом в мокрый ковер.

– Этого недостаточно, – холодно произнес Тэхён. – Раз он так любит проливать жидкости, пусть уберет здесь всё. Своим языком.

Родители Чонгука одобрительно закивали.

– Блестящая идея, Тэхён-а, – похвалил отец. – Дисциплина превыше всего.

Чонгук не шевелился. В этот момент что-то внутри него, те последние остатки человеческого достоинства, которые он пытался сохранить, окончательно превратились в пепел. Он чувствовал, как его бьют ногами – отец по ребрам, мать куда придется, выкрикивая оскорбления. Боль была повсюду, но она больше не касалась его души.

Он лежал на полу, принимая удары, и единственное, что он видел – это дорогие туфли Тэхёна, стоящие в нескольких сантиметрах от его лица.

– Хватит, – наконец сказал Тэхён, когда Чонгук перестал даже пытаться закрывать голову руками. – Вы, наверное, устали с дороги. Пойдемте в столовую, ужин уже готов. А омега закончит здесь и придет извиняться подобающим образом.

Родители, тяжело дыша, поправили одежду. Отец брезгливо вытер руки о платок.

– Прости, Тэхён, что тебе приходится терпеть это недоразумение, – сказала мать, мило улыбаясь зятю. – В следующий раз мы будем строже при выборе методов воспитания.

Они вышли из комнаты, весело переговариваясь о предстоящем ужине, словно за их спинами не лежал окровавленный человек, который был их сыном.

Чонгук остался один в гостиной. Он медленно приподнялся на локтях, сплевывая кровь на ковер. Каждый вдох давался с трудом, в боку невыносимо кололо – скорее всего, ребра были сломаны. Он посмотрел на разбитый чайник, на осколки фарфора, разлетевшиеся по комнате.

В его голове было странно тихо. Ни слез, ни рыданий. Только одна четкая, кристально ясная мысль: «Они все должны сгореть».

Он дополз до камина, где еще тлели угли. С трудом поднявшись, он оперся о каминную полку. Его взгляд упал на тяжелую кочергу. Чонгук взял ее в руки, чувствуя приятную тяжесть металла.

Он подошел к зеркалу в массивной золоченой раме. Из отражения на него смотрело чудовище. Лицо, превращенное в кровавое месиво, глаза, в которых не осталось ничего человеческого. Это был не тот нежный омега, которого продали за долги. Это было порождение их общей жестокости.

– Вы сами создали это, – прошептал он разбитыми губами.

Чонгук не пошел в столовую извиняться. Вместо этого он направился в кабинет Тэхёна, где, как он знал, в сейфе хранился наградной пистолет альфы. Он знал код – Тэхён был слишком самоуверен, чтобы менять его часто, а Чонгук всегда был внимательным.

Его шаги были неверными, он оставлял кровавые следы на паркете, но он шел вперед с целеустремленностью мертвеца.

Когда он открыл сейф и взял холодное оружие, он почувствовал странное облегчение. Вес пистолета в руке казался правильным. Это был последний элемент его новой личности.

Из столовой доносились взрывы смеха. Отец рассказывал какой-то анекдот, мать кокетливо смеялась, а низкий голос Тэхёна вставлял едкие комментарии. Они праздновали его уничтожение. Они пили вино, пока он глотал собственную кровь.

Чонгук подошел к дверям столовой и на мгновение замер. Он вспомнил своего нерожденного ребенка. Вспомнил ту надежду, которую он питал в больнице. Вспомнил, как хотел любви.

Всё это теперь казалось сказкой из другой жизни.

Он толкнул двери.

Смех мгновенно стих. Трое людей за столом обернулись. Мать первой увидела пистолет в его руке и выронила бокал с вином. Красная жидкость растеклась по скатерти, точь-в-точь как кровь Чонгука на ковре в гостиной.

– Чонгук... ты что творишь? – Голос отца дрогнул, в нем впервые прорезался страх.

Тэхён медленно поднялся со стула, его глаза сузились.

– Положи игрушку, Чонгук. Ты не посмеешь. Ты слишком слаб для этого.

Чонгук посмотрел на него и вдруг улыбнулся. Это была та самая пугающая улыбка, которая появилась у него в больнице.

– Ты прав, Тэхён. Тот Чонгук, которого ты знал, никогда бы не посмел. Но ты его убил. Вы все его убили.

Он поднял пистолет, целясь прямо в лоб альфе.

– Чонгук-и, сынок, давай поговорим... – запричитала мать, сползая под стол. – Мы же любя тебя... для твоего же блага...

– Любя? – Чонгук перевел взгляд на нее. – Вы били меня, пока я не перестал чувствовать свое тело. Вы смеялись над моей болью. Вы продали меня монстру и радовались, когда он ломал мне кости.

Он снова посмотрел на Тэхёна. Альфа сделал шаг вперед, пытаясь сохранить самообладание.

– Ты никуда не уйдешь отсюда, – процедил Тэхён. – Даже если ты выстрелишь, тебя сгноят в тюрьме.

– О, я знаю, – тихо ответил Чонгук. – Но в тюрьме мне будет спокойнее, чем в этом доме. Там хотя бы стены не пахнут тобой.

Палец омеги лег на спусковой крючок.

– Тэхён, ты всегда говорил, что я твоя вещь. Твоя собственность. Что ж... сегодня твоя собственность решила, что ей пора избавиться от хозяина.

– Чонгук, не надо! – закричал отец, вскакивая.

В комнате раздался первый выстрел.

Звук был оглушительным. Тэхён покачнулся, хватаясь за плечо, его лицо исказилось от шока и боли. Он не ожидал. Он до последнего верил, что Чонгук сломлен окончательно.

– Это за ребенка, – сказал Чонгук, снова прицеливаясь.

Второй выстрел попал Тэхёну в бедро, заставляя его рухнуть на колени – в ту самую позу, в которой только что стоял Чонгук.

– А это за меня.

Омега подошел вплотную к альфе, приставляя дуло к его подбородку. Родители Чонгука в ужасе забились в угол, не смея даже пошевелиться.

Тэхён смотрел снизу вверх, и в его глазах наконец-то появилось то, чего Чонгук так долго ждал.

Страх. Настоящий, животный страх перед смертью.

– Проси прощения, Тэ, – прошептал Чонгук, повторяя слова своей матери. – Проси прощения подобающим образом.

Тэхён открыл рот, но вместо слов из него вырвался лишь хрип. Он захлебывался собственной кровью и гордостью.

Чонгук почувствовал, как внутри него что-то окончательно захлопнулось. Месть не приносила радости, она лишь заполняла пустоту серым свинцом. Но это было лучше, чем боль.

– Слишком поздно, – сказал он, нажимая на курок в последний раз.

Когда всё было кончено, Чонгук медленно опустил руку. Он не смотрел на тела. Он не слушал вопли матери. Он просто подошел к окну и открыл его, впуская в душную комнату свежий ночной воздух.

Где-то вдалеке завыли сирены. Чонгук сел в кресло во главе стола, взял недопитый бокал вина Тэхёна и сделал глоток. Вкус был терпким и горьким, как и вся его жизнь.

Он знал, что это конец. Но впервые за многие годы он чувствовал, что этот конец принадлежит только ему.