← Назад к обзору

Беременность

Скорбный танец на костях надежды

Холодные стены следственного изолятора не пугали Чонгука. После того ада, который он называл домом, одиночная камера казалась ему тихой гаванью, святилищем, где никто не мог коснуться его без разрешения. Он проводил дни, глядя на узкую полоску неба за решёткой, и чувствовал странное, почти пугающее умиротворение. Ему было всё равно, что его ждёт — пожизненное заключение или смертная казнь. Он сделал то, что должен был. Он вырвал жало у монстра.

Однако тишина была нарушена. Дверь камеры со скрежетом отворилась, пропуская внутрь двух людей, которых Чонгук надеялся больше никогда не видеть. Его родители вошли нерешительно, озираясь по сторонам с выражением брезгливости на лицах. Отец выглядел постаревшим, а мать постоянно прижимала к носу надушенный платок.

– Зачем ты это сделал, Чонгук? – Голос отца дрожал от сдерживаемого гнева. – Ты понимаешь, что ты разрушил? Нашу репутацию, наши связи... Тэхён выжил, но он в тяжёлом состоянии. Ты чуть не стал убийцей собственного мужа и погубил наше будущее!

Чонгук медленно поднял голову. В его взгляде не было раскаяния, только бесконечная, выжженная пустыня.

– Ваше будущее, – эхом отозвался он. – А моё будущее вас когда-нибудь интересовало?

– Как ты можешь быть таким неблагодарным! – вскрикнула мать, убирая платок. – Мы дали тебе всё! Мы устроили твою жизнь! За что ты так с ним? За что ты так с нами?

Чонгук поднялся с жёсткой койки. Его движения были медленными, почти ритуальными. В камере присутствовал дежурный полицейский, который с интересом наблюдал за семейной драмой, но омега словно не замечал его.

– Вы хотите знать, за что? – тихо спросил Чонгук. – Вы действительно хотите увидеть цену вашего «благополучия»?

Он начал расстёгивать пуговицы тюремной робы. Мать ахнула, отворачиваясь, а отец нахмурился, не понимая, что происходит. Но Чонгук не останавливался. Он сбросил верхнюю одежду, обнажая торс, а затем, не колеблясь, спустил брюки.

В камере повисла мертвенная тишина. Полицейский, видевший за свою службу немало, непроизвольно сделал шаг назад, а его рука, сжимавшая рацию, задрожала.

Тело Чонгука было картой человеческой жестокости. На бледной, почти прозрачной коже не осталось живого места. Старые шрамы от арматуры перекрещивались с багровыми полосами от ремня. На рёбрах цвели жуткие чёрно-синие гематомы — следы недавних ударов ногами, нанесённых его собственным отцом. Кожа на бёдрах была покрыта рваными следами зубов и ожогами, а внизу живота, там, где должна была зародиться жизнь, виднелся самый страшный, ещё не заживший шрам — символ его утраты.

– Это сделал ваш «золотой зять», – Чонгук указал на рваный след на боку. – А это — ты, папа, когда я просил о помощи. А это... это то, что осталось от вашего внука, которого Тэхён забил до смерти прямо во мне.

Мать Чонгука осела на пол, закрыв рот руками. Из её глаз хлынули слёзы, но на этот раз это были слёзы не притворного горя, а первобытного ужаса. Отец побледнел так, что стал похож на мертвеца. Он открывал и закрывал рот, но не мог произнести ни слова.

Полицейский, придя в себя, быстро подошёл к Чонгуку и набросил на его плечи куртку.

– Господи... – прошептал офицер, глядя на родителей омеги с нескрываемым отвращением. – Уходите. Немедленно уходите отсюда.

Этот инцидент стал поворотным моментом. Фотографии травм Чонгука, сделанные для судебной экспертизы, привели в ужас даже самых циничных адвокатов. Судебный процесс, который должен был стать расправой над «омегой-преступником», превратился в громкое разоблачение домашнего насилия. Благодаря давлению общественности и внезапному раскаянию родителей, которые, испугавшись позора и тюрьмы, дали показания против Тэхёна, Чонгук был оправдан по статье о самообороне.

Родители забрали его домой. Они пытались окружить его заботой, нанимали лучших врачей и психологов, но Чонгук оставался тенью. Он жил в своей старой комнате, почти не выходя на улицу, и вздрагивал от каждого громкого звука. Он знал, что Ким Тэхён жив. Он знал, что деньги и связи семьи Ким помогли альфе избежать тюрьмы и лечь в закрытую клинику.

Прошло три месяца. Был душный, предгрозовой вечер. Чонгук впервые за долгое время решил выйти из дома, чтобы дойти до ближайшей аптеки за успокоительным. Родители уехали на какой-то благотворительный вечер, и в доме было пусто.

Он шёл по пустынному тротуару, кутаясь в лёгкую кофту, несмотря на жару. Ему казалось, что за каждым деревом прячется тень. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом озона и пыли.

Внезапно в конце переулка вспыхнули фары автомобиля. Машина медленно поехала ему навстречу и остановилась в десяти метрах. Дверь открылась, и из салона вышел человек.

Чонгук замер. Сердце пропустило удар, а затем забилось с такой силой, что стало больно. Высокая, статная фигура, безупречный костюм и этот запах... Запах горькой полыни, который теперь ассоциировался у него только со смертью.

– Здравствуй, Чонгук-и, – раздался низкий, бархатный голос, от которого у омеги подкосились ноги.

Тэхён выглядел превосходно. Лишь лёгкая хромота и едва заметный шрам на щеке напоминали о том, что произошло. Он шёл к Чонгуку медленно, с хищной грацией зверя, который наконец-то загнал свою добычу.

– Нет... – прошептал Чонгук, пятясь назад. – Тебя не должно быть здесь... Ты должен быть в больнице...

– Врачи сказали, что я феноменально быстро иду на поправку, – Тэхён улыбнулся, и эта улыбка была страшнее любого оскала. – Особенно когда у меня есть такая сильная мотивация. Ты ведь не думал, что я оставлю тебя в покое после того, что ты сделал?

Чонгук развернулся, чтобы бежать, но Тэхён в два прыжка настиг его. Мощная рука вцепилась в волосы омеги, рывком разворачивая его назад.

– Пожалуйста, Тэхён! Пожалуйста, не надо! – закричал Чонгук, захлёбываясь от ужаса.

– Ты нарушил главное правило нашего брака, малыш, – прошипел альфа, прижимая его к стене ближайшего здания. – Ты решил, что имеешь право на голос. Ты решил, что можешь причинить мне боль.

Тэхён не тратил время на разговоры. Его ярость, копившаяся месяцами на больничной койке, требовала выхода. Он сорвал с омеги одежду прямо там, в тени переулка, игнорируя мольбы и слабые попытки сопротивления. Это не было актом страсти — это была казнь. Грубое, жестокое насилие, призванное окончательно растоптать остатки души Чонгука.

Омега лежал на холодном асфальте, глядя в тёмное небо. Он больше не кричал. Его сознание снова начало уплывать в то тёмное, холодное место, где нет боли. Он чувствовал, как жизнь вытекает из него вместе со слезами.

Когда Тэхён отстранился, он тяжело дышал. Его глаза горели безумием. Он медленно залез в карман пиджака и достал складной нож с тонким, как бритва, лезвием.

– Знаешь, Чонгук, я долго думал, что с тобой сделать, – Тэхён сел рядом на корточки, ласково проводя лезвием по щеке омеги. – Сначала я хотел запереть тебя в подвале и ломать по одной кости каждый день. Но потом понял... Ты стал слишком опасным. Ты научился кусаться.

Чонгук посмотрел ему в глаза. В этом взгляде больше не было страха. Только бесконечная усталость и немое приглашение.

– Убей меня, – едва слышно произнёс омега. – Пожалуйста, просто закончи это.

Тэхён на мгновение замер, словно наслаждаясь своей властью.

– С удовольствием, любовь моя.

Первый удар пришёлся в грудь. Чонгук вздрогнул, чувствуя, как холодная сталь разрывает плоть и входит в самое сердце. Он широко открыл глаза, хватая ртом воздух.

Тэхён не останавливался. Он наносил удар за ударом — в живот, в шею, в плечи — с методичностью мясника. Его дорогой костюм был залит кровью, но он не обращал на это внимания. Он смеялся — тихо, надтреснуто, выплёскивая всю свою ненависть в каждое движение ножа.

– Ты... мой... – шептал альфа, нанося последний удар прямо в горло. – Только... мой...

Чонгук почувствовал странную лёгкость. Боль внезапно исчезла, сменившись тёплым, обволакивающим светом. Он больше не слышал смеха Тэхёна, не чувствовал запаха полыни. Перед его глазами промелькнуло лицо — маленькое, нежное, с такими же глазами, как у него самого.

«Я иду к тебе, малыш», — была его последняя мысль.

Тэхён поднялся, вытирая нож о рубашку Чонгука. Он посмотрел на изуродованное тело у своих ног. Омега лежал в луже крови, его глаза были открыты и устремлены в небо, а на губах застыла слабая, почти безмятежная улыбка.

Альфа внезапно почувствовал пустоту. Ту самую, которую он пытался заполнить насилием все эти годы. Он убил свою единственную игрушку. Он уничтожил то единственное, что заставляло его чувствовать себя живым, пусть даже через ненависть.

Он бросил нож на тело и медленно пошёл к своей машине. Первые капли грозового дождя упали на асфальт, смывая кровь с его рук, но они не могли смыть то, что он совершил.

На пустынной улице, под проливным дождём, осталось лежать тело омеги, который просто хотел быть любимым. Его мучения закончились, но история его боли навсегда осталась выжженным клеймом на совести тех, кто называл себя его семьёй.

Чонгук наконец-то обрёл свободу. Ту самую, которую у него невозможно было отнять — свободу не чувствовать больше ничего. А Ким Тэхён остался один в мире, где больше некого было ломать, кроме самого себя.