Без названия
Кровь на насте
Мороз перед рассветом был таким, что железо звенело от малейшего прикосновения, а дыхание оседало на шерсти тулупа колючим белым инеем.
Амина сбила пальцы в кровь, пока стягивала ремнями жерди кибитки. Кожаные полосы за ночь промерзли, превратившись в твердые, скользкие полосы мертвого дерева, не желавшие гнуться. С каждым усилием живот словно наливался раскаленным свинцом, тянул вниз, к заледеневшей щебенке перевала. В глазах то и дело вспыхивали мутные белые искры — дурнота подступала к горлу комком горькой желчи, но останавливаться было нельзя.
За ее спиной тяжело, с хриплым свистом втягивал воздух мохнатый степной як. Зверь был старым, плешивым, с одним обломанным рогом, но жилистым и выносливым, как сам его хозяин.
Горвак не помогал. Орк стоял на гребне каменистой гряды, опершись на длинное древко боевого топора. Его массивная фигура, укутанная в жесткие волчьи шкуры поверх кольчуги, казалась частью скалы. Ветер трепал седые космы его бороды, перебирал медные трубки и костяные бусины, выбивая тихий, дробный перестук. Горвак вглядывался в сизую, подернутую туманом падь внизу ущелья. Ноздри его широкого, расплющенного носа непрерывно шевелились, с жадностью втягивая холодный воздух. Он читал запахи так же легко, как жрецы в деревне Амины читали храмовые свитки: запах талого снега, помета горных птиц и чужой, крадущейся плоти.
– Шевелись, баба, – бросил он, даже не обернувшись. Голос прокатился по ущелью глухим, камнедробящим рокотом. – Солнце встанет над пиками — будем легкой добычей на белом склоне.
Амина ничего не ответила. Сил на слова не оставалось. Она уперлась коленом в тюк с копченым мясом, затянула узел зубами, ощущая на языке мерзлый вкус сыромятной кожи и соли, и только потом позволила себе короткий выдох. Поясницу свело так, что она едва не осела на снег.
Рядом завозился Тарок.
Горвак привязал сына к деревянному седлу яка широким куском овчины, оставив свободными лишь руки. Мальчишка не плакал от холода. Его бледные щеки посинели, но маленькие кулаки яростно колотили по просмоленному дереву вьюка. Он рычал, пуская слюни, сквозь которые отчетливо белели прорезавшиеся клыки. В свои полтора года он ненавидел путы больше, чем мороз или голод.
– Терпи, – прошептала Амина, подойдя к ребенку и поправив на нем шапку из барсучьего меха. Рука ее дрожала, когда она коснулась ледяного детского лба. – Скоро поедем, маленький. Потерпи.
Тарок клацнул зубами, едва не прихватив край ее рукава. В его круглых, темных глазах на миг промелькнула материнская чернь, но взгляд был тяжелым, звериным, доставшимся от отца. Он не искал утешения в ее руках. Он требовал свободы.
Горвак сошел с гряды. Его шаги по мерзлому насту были почти беззвучными, несмотря на тяжесть тела и железо доспеха. Он подошел к яку, одним рывком проверил надежность узлов, завязанных Аминой. Сыромятный ремень натянулся, затрещал, но выдержал.
Старый орк удовлетворенно хмыкнул, скривив тонкие серые губы.
– Потянет. Пойдешь позади скотины. Будешь отставать — погонять не стану. На перевале ветра такие, что сдувают с тропы даже горных баранов. Соскользнешь — твои кости подберут грифы.
– Я дойду, – хрипло выговорила она, пряча руки в рукава изодранного тулупа.
Горвак посмотрел на нее сверху вниз. Желтые глаза его были холодными и пустыми, словно два осколка янтаря, вмерзших в озерный лед. В этом взгляде не было ни капли тепла к женщине, носившей под сердцем его кровь. Лишь расчет старого вожака, оценивающего состояние вьючного животного перед тяжелым броском.
– Дойдешь, – согласился он, сплюнув густую темную слюну под ноги. – Иначе зря я тратил на тебя соль и зерно этой зимой.
Он резко дернул яка за повод из сыромятной кожи, заставляя зверя сдвинуться с места, и зашагал вперед, поднимаясь по крутой, петляющей между обрывами тропе.
Они шли три часа без остановки.
Воздух становился все более разреженным, сухим и колючим, обжигающим легкие при каждом вдохе. Тропа сузилась до полосы шириной в два локтя: справа вздымалась отвесная каменная стена, покрытая ледяной коркой, слева зияла бездонная пропасть, на дне которой клубился сизый, клубящийся туман. Снег здесь лежал плотным, обледенелым пластом. Ноги Амины скользили в мягких поршнях из свиной кожи; каждый шаг отзывался резким ударом в поясницу.
Ребенок в ее животе словно чувствовал опасность: он непрерывно шевелился, ворочался, упираясь маленькими пятками или коленями в ребра матери. Боль была тягучей, ослепляющей. В какой-то момент Амина оступилась. Нога сорвалась с обледенелого края, мелкие камни со свистом посыпались в бездну.
Она не закричала — знала, что крик разозлит Горвака. Она лишь судорожно вцепилась побелевшими пальцами в длинную, грязную шерсть на боку яка, повиснув на животном. Зверь глухо замычал, покачнулся под внезапной тяжестью, но удержался на четырех копытах.
Горвак даже не остановился. Он не обернулся проверить, идет ли она следом. Старый воин лишь ускорил шаг, держа боевой топор наготове. Единственным звуком было мерное постукивание копыт яка, вой ветра и глухое бормотание Тарока, привязанного к седлу.
Амина с трудом подтянула тело, уперлась коленями в скользкую тропу и поднялась. Перед глазами стояла темная пелена. По внутренней стороне бедра потекла тонкая, теплая струйка.
Сердце женщины сжалось от животного, первобытного ужаса. Воды? Нет, слишком рано, плод еще не созрел до конца. Кровь. Перенапряжение.
Она закусила губу до крови, чтобы не застонать, и заставила себя сделать шаг. Потом еще один. Если она упадет сейчас, Горвак не повернет назад. Он заберет Тарока, заберет яка с мясом и шкурами, а ее оставит здесь — умирать на морозе, захлебываясь собственной кровью, пока до нее не доберутся волки или охотники Черного Клыка.
«Ради Тарока, – пульсировала в висках одна-единственная мысль, тяжелая и тупая, как удар обуха. – И ради того, кто внутри. Надо идти».
Внезапно Горвак впереди замер.
Он поднял руку, затянутую в толстую кожаную перчатку с железными клепками. Як послушно остановился, уткнувшись мордой в спину хозяина.
Амина замерла следом, тяжело опираясь на круп животного. Ее колотила крупная, мелкая дрожь, колени подгибались.
Впереди тропа огибала массивный каменный зубец, вдающийся в ущелье. Ветер здесь дул прямо в лицо, неся с собой запах, который заставил Горвака оскалиться, обнажив крупные желтые зубы.
– Трое, – не оборачиваясь, тихо прорычал старый орк. Гортанные звуки его родного наречия потонули в свисте ветра. – Падальщики. Молодые волки без мозгов.
Амина затаила дыхание. Она попыталась притянуть к себе Тарока, закрыть ребенка полой тулупа, но мальчик уже почуял неладное. Он выпрямился в своем деревянном каркасе, раздувая ноздри, и глухо зашипел, подражая отцу.
Из-за каменного выступа неторопливо, вразвалку вышли трое.
Это были орки из клана Черного Клыка. Молодые, рослые, с лоснящейся кожей цвета болотной тины, не тронутой сединой старости. Их лица были покрыты черной ритуальной татуировкой — полосами, имитирующими следы когтей на скулах. На плечах висели грубо сшитые волчьи шкуры, в руках они сжимали тяжелые тесаки и копья с широкими костяными наконечниками.
Они выслеживали Горвака. Они шли по его пятам от самого стойбища, выжидая момента, когда старый одиночка окажется на узкой тропе, где ему негде будет развернуться.
Один из них, с выбитым правым глазом и железным обручем на шее, издал визгливый, торжествующий вопль:
– Горвак! Старый пес! Вождь обещал три бочки браги и десять овец тому, кто принесет твои яйца и твой топор!
Горвак медленно опустил повод яка. Он не встал в защитную стойку, не зарычал в ответ. Он стоял расслабленно, чуть ссутулив массивные плечи, словно перед ним были не трое вооруженных воинов в расцвете сил, а свора назойливых степных шакалов.
– Клыки у тебя отросли, щенок, – глухо произнес Горвак, и голос его прозвучал неожиданно спокойно на фоне ревущей бури. – А ума не прибавилось. Разве вождь не учил вас, что к старому волку не подходят по узкой тропе с наветренной стороны?
– Ты сгнил, старик! – рявкнул одноглазый, перехватывая копье двумя руками. – У тебя за спиной баба и выродок! Ты таскаешь за собой человечью падаль! Твой топор заржавел!
Амина прижалась к боку яка, зажмурившись на долю секунды. Живот снова пронзила острая боль. Она сунула руку под тулуп, нащупав за поясом разделочный нож с костяной рукоятью. Оружие было смехотворным против орков, но она знала: если Горвак падет, она перережет горло сначала сыну, потом себе. Она помнила, что воины клана делали с человеческими женщинами в ее деревне. Смерть на морозе была милосердием по сравнению с их лагерями.
– Назад, девка, – коротко, не оборачиваясь, бросил Горвак.
Это было единственное предостережение.
В следующее мгновение воздух разорвал оглушительный рев. Горвак сорвался с места с чудовищной, неестественной для его возраста скоростью. Огромная масса мышц и железа метнулась вперед, словно спущенная с тетивы катапульта.
Одноглазый не успел даже выставить копье.
Боевой топор Горвака, сверкнув тусклой сталью, описал короткую дугу снизу вверх. Звук удара напоминал треск раскалываемого бревна: широкое лезвие вошло орку точно под нижнюю челюсть, раскроив череп до самого темени. Фонтан густой, черной крови брызнул на белый наст, окропив камни.
Горвак не стал выдергивать топор. Он просто шагнул вперед, навалившись всем весом на падающее тело, и ударил железным налокотником второго нападавшего прямо в лицо. Раздался мерзкий хруст ломаемых хрящей. Молодой воин взвыл, отшатнулся к краю пропасти, зажимая месиво вместо носа, но Горвак уже перехватил длинный кинжал, висевший у него на поясе.
Короткий, выверенный удар в горло — и второй рухнул на колени, судорожно скребя пальцами обледенелые камни и захлебываясь собственной пеной.
Третий орк, самый молодой, вооруженный тяжелым тесаком, на миг опешил. Он не ожидал, что двое его сородичей сдохнут за время трех ударов сердца. В его глазах мелькнул первобытный страх перед древней легендой клана — перед зверем, которого не могли убить десятки сражений.
Взревев от отчаяния, молодой воин замахнулся тесаком, целясь Горваку в незащищенное шкурами плечо.
Старик даже не попытался уклониться. Он принял удар на левое предплечье, где толстая полоса вареной кожи лишь слегка смягчила удар. Лезвие глубоко рассекло плоть, послышался глухой лязг стали о кость. Горвак даже не поморщился. На его морщинистом, посеревшем лице не дрогнул ни один мускул.
Схватив врага свободной правой рукой за затылок, Горвак рванул его на себя и с чудовищной силой впечатал лбом в каменную стену ущелья. Раз. Другой.
Когда хватка старого орка разжалась, тело молодого воина безвольным кулем сползло на снег. Из пробитого виска толчками вытекала кровь, окрашивая наст в багровый цвет.
В ущелье снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра и тяжелым, размеренным дыханием Горвака.
Бой длился меньше времени, чем требуется для того, чтобы раздуть тлеющий уголь в очаге.
Горвак стоял над телами. С его левой руки капала кровь, смешиваясь с кровью врагов. Он тяжело перевел дух, вытер кинжал о штаны одного из убитых и вернулся к первому телу. Уперевшись кованым сапогом в грудь мертвеца, он с глухим чавкающим звуком выдернул свой топор.
Амина стояла не шевелясь. Ее всю трясло. Тарок на спине яка зашелся яростным, возбужденным клекотом — запах свежей крови пьянил полукровку, будил в нем дремлющее зверье. Мальчик тянул короткие ручонки к телам, скаля зубы.
Горвак повернулся. На его лице блестели темные капли, левый рукав пропитался кровью, но во взгляде читалось лишь мрачное удовлетворение сытого хищника.
– Смотри, девка, – хрипло сказал он, указывая топором на растерзанных орков. – Черный Клык посылает щенков на убой. Они думают, что годы сожрали мою силу. Но железо не стареет, пока его омывают свежей жижей.
Он подошел к третьему, еще дышащему орку, наступил ему на горло тяжелым сапогом и перенес вес тела. Раздался сухой щелчок ломаемых позвонков, и хрипы затихли.
– Обыщи их, – приказал Горвак, не глядя на Амину. – Забери соль, если есть. Отрежь ремни с ножен. Железо сними. Мы не оставим здесь ничего, что можно обменять на перевале.
Амина сглотнула подступившую тошноту. Ноги казались ватными, низ живота ныл непрекращающейся тупой болью, но она знала: спорить нельзя. Она подошла к мертвецам, опустилась на колени прямо в липкую, дымящуюся на морозе кровь.
Пальцы ее, закоченевшие и неловкие, начали расстегивать пряжки на телах. С убитых разило кислым потом, мочой и сырым мясом. От одного из них пахло перегаром дешевой браги. Она сорвала с пояса одноглазого кожаный кисет — внутри оказалась горсть серой каменной соли и два сушеных гриба. Срезала медные бляхи с перевязи другого.
Горвак в это время достал из-за пазухи пучок сухого мха, грубо прижал его к своей ране на руке и, не обращая внимания на боль, обмотал лоскутом кожи, затянув узел зубами. Он даже не промыл рассеченное предплечье. Раны для него были привычной частью бытия, чем-то вроде мозолей от тяжелой работы.
Когда Амина закончила, она попыталась подняться, но мир перед ее глазами накренился. Земля ушла из-под ног. Она выронила собранное железо и тяжело осела на снег, упершись ладонями в мерзлую кашу из наста и крови.
Резкий спазм скрутил живот так, что из горла вырвался хриплый, сдавленный стон.
Горвак подошел к ней. Он остановился рядом, возвышаясь над ней темной громадой, и ткнул носком сапога ее в бок — не сильно, но ощутимо.
– Вставай, – приказал он. В голосе не было сочувствия, лишь холодное раздражение. – Если начнешь щениться здесь — я скормлю тебя и выродка волкам. След клана идет за нами. До полудня нужно миновать Гребень Смерти и спуститься в пещеры.
Амина подняла на него лицо. Пряди волос, мокрые от пота и инея, прилипли к бледным щекам.
– Я… не могу, – прошептала она потрескавшимися губами. – Живот… рвет.
Горвак присел на корточки перед ней. Его лицо оказалось в нескольких вершках от ее лица. Она видела каждую пору на его огрубевшей зеленой коже, каждый рубец, оставленный годами битв. Он пах кровью, железом и смертью. Старый орк протянул свою огромную, заскорузлую ладонь, еще теплую от убийства, и грубо, без тени ласки, положил ее на ее обнажившееся из-под задравшейся рубахи чрево.
Его пальцы нащупали камень матки. Мышцы женщины сжались в тугой узел, сопротивляясь чужому прикосновению. Ребенок внутри глухо толкнулся, прямо под тяжелую ладонь отца.
Горвак подержал руку несколько секунд. Его ноздри снова дернулись, улавливая исходящий от нее запах — запах пота, страха и крови.
– Плод жив, – отрезал он, убирая руку. – Схватки ложные. Ты слаба, девка, потому что в твоих жилах течет жидкая человечья вода. Но в твоем брюхе сидит орочий щенок. Он не выйдет, пока не придет срок рвать кости.
Он поднялся, рывком сгреб за шиворот собранные ею вещи и швырнул их на спину яка.
Затем повернулся к ней, схватил за ворот тулупа и одним мощным движением вздернул на ноги, заставив ее встать. Амина вскрикнула от боли, прострелившей все тело, но удержалась.
– Держись за хвост яка, – скомандовал Горвак, всовывая ей в руку пучок жестких, грязных волос скотины. – Если упадешь — он потащит тебя волоком. Но мы не остановимся.
Он развернулся и зашагал вперед, перешагнув через остывающие тела соплеменников, даже не взглянув на них больше.
Як тронулся с места, натянув ремни. Амина, шатаясь, перебирая немеющими ногами, побрела следом, вцепившись мертвой хваткой в хвост животного. Боль в животе пульсировала глухим набатом, кровь медленно остывала на ее подоле, превращаясь в жесткую ледяную корку.
На седле Тарок обернулся назад. Мальчик смотрел на распростертые на снегу трупы трех воинов Черного Клыка, пока те не скрылись за поворотом тропы. На его маленьком, покрытом зеленоватым пушком лице не было страха. Лишь холодное, недетское любопытство хищника, запоминающего, как выглядит побежденная добыча.
Впереди лежали мертвые скалы Гребня Смерти, а за ними — неизвестность. Но они шли. Пока старый волк был жив, смерть должна была подождать своей очереди.