Без названия
Каменная утроба
Ветер на Гребне Смерти не выл — он сдирал кожу. Воздух здесь был разреженным, горьким, пахнущим замерзшим кремнем и старым птичьим пометом. Каждый вдох резал гортань ледяной стружкой, а ноги Амины двигались сами по себе, повинуясь лишь тупому, слепому инстинкту скотины, ведомой на бойню.
Она держалась за грязный, смерзшийся хвост яка. Пальцы одеревенели настолько, что она не чувствовала, есть ли еще на них ногти. Рука превратилась в скрюченный костяной крюк, намертво запутавшийся в жесткой шерсти. Зверь тяжело, размеренно волочил ее за собой; когда ее ноги подкашивались и колени с глухим стуком бились о камни, як даже не замедлял ход, просто протаскивая ее несколько локтей вперед по обледенелому насту, пока она снова не находила опору.
Кровь на внутренней стороне бедер застыла жесткими, царапающими полосами. Живот больше не дергался резкими спазмами — он превратился в раскаленный чугунный шар, тянувший сухожилия, выворачивающий таз из суставов.
Горвак шел впереди, не сбавляя шага. На его спине, укрытой волчьей шкурой, темнело пятно: рассеченное тесаком плечо все еще сочилось сукровицей, пачкая мерзлую шерсть. Он не хромал, не горбился сильнее обычного. Старый орк двигался с неумолимостью оползня, выбирая только ему ведомые трещины в монолите скал.
Тропа резко вильнула вправо, ныряя под нависший каменный козырек, и морозный ветер внезапно утих, сменившись тяжелой, сырой тишиной.
Пещера открылась внезапно — узкая, как ножевая рана в теле горы, черная пасть, из которой тянуло затхлостью, пылью и древним звериным логовом.
Горвак остановился, втянул ноздрями воздух, замер на пару ударов сердца, прислушиваясь к темноте. Топор в его правой руке опустился, но пальцы не разжались.
– Пусто, – бросил он через плечо. – Заводи скотину.
Амина разжала сведенные судорогой пальцы. Хвост яка выскользнул из ее рук, и она рухнула на колени прямо в сухую каменную крошку у входа. Земля под ней не была покрыта снегом, но холод камня пробивал даже сквозь тулуп.
Горвак втянул яка внутрь за сыромятный недоуздок. Пещера уходила вглубь на десяток шагов, расширяясь в неровный, закопченный природой мешок. На полу валялись истлевшие кости горных козлов — старое убежище снежного барса, давно покинутое хозяином.
Орк не стал помогать женщине подняться. Он подошел к яку, одним движением ножа перерезал веревки, державшие деревянный каркас с сыном, и ссадил Тарока на землю.
Мальчик сразу же потерял равновесие: затекшие от долгой неподвижности ноги не держали его. Он шлепнулся на четвереньки, оскалил мелкие, тупые зубы и яростно зарычал на мерзлый камень, словно скала была виновата в его слабости.
– Вставай, щенок, – Горвак несильно, но увесисто пнул сына в бок носком кованого сапога. – На четырех лапах ходят только те, кого режут на мясо.
Тарок захрипел, уперся кулаками в щебень и, шатаясь, встал на ноги. Из носа у него текли зеленые сопли, лицо посинело, но в черных человечьих глазах полыхала чистая, неразбавленная злоба. Он ударил маленьким кулаком по колену отца. Горвак даже не покачнулся, лишь утробно хмыкнул, одобрив эту бессмысленную свирепость.
Амина вползла в пещеру на четвереньках. Каждый дюйм давался с трудом, перед глазами плыли серые круги.
– Огонь, – прохрипела она, уткнувшись лбом в сухой помет у стены. Голос был похож на шелест сухой травы.
– Дым выйдет наружу, – отрезал Горвак, сбрасывая с яка тяжелые тюки. В полумраке пещеры его силуэт казался еще массивнее, закрывая собой скудный свет перевала. – Разведчики клана идут следом. Запах паленого кизяка в этих скалах чуют за пять верст.
– Замерзнем… – выдохнула она. – Тарок…
– Не сдохнет, – перебил орк. – Ты тоже. Если начнешь околевать — прижмись к скотине.
Он подошел к ней, тяжело ступая по камням, схватил за шиворот тулупа и волоком оттащил в самый глухой угол пещеры, где не гулял сквозняк. Бросил на камни, как мешок с зерном. Амина сжалась в комок, прижимая руки к животу. Плод внутри замер, затих, словно испугавшись мертвой тишины каменного мешка.
Горвак опустился на одно колено рядом с ней. От него несло застарелой гарью, звериным салом и сладковатым, приторным духом свежей крови — его собственной и тех троих, что остались лежать на насте.
– Рука, – сказал он коротко.
Амина с трудом разлепила отяжелевшие веки. Левый рукав его кольчуги и кожаной безрукавки пропитался черной, густеющей жижей. Удар тесака пришелся глубоко, разрубив толстую кожу предплечья почти до лучевой кости. Края раны уже вздулись, посинели, вокруг разреза собиралась сукровица.
– Доставай иглу, – приказал Горвак. – Зашей. Жила в правом седельном мешке.
– Я… пальцы не слушаются, Горвак. Они мертвые.
Орк молча схватил ее правую руку своей огромной, шершавой лапищей. Сжал так, что кости хрустнули. Боль была резкой, отрезвляющей, выбившей из легких остатки тумана. Он поднес ее ладонь к своим губам и дохнул — горячим, зловонным, сырым паром из самой пасти, обжигая онемевшую плоть. Повторил это дважды, растирая ее тонкие пальцы своими железными мозолями, пока кровь с мучительным покалыванием не хлынула обратно в кончики пальцев.
– Работай, – бросил он, отпуская ее руку, словно бросал ненужную ветку. – Если рука загниет, я не смогу держать топор. Не смогу держать топор — вас обоих сожрут еще до темноты.
Это была простая, беспощадная логика, на которой держалась вся их жизнь. Горвак не спасал ее, он ремонтировал свое орудие, заставляя рабыню чинить своего защитника.
Амина, превозмогая тошноту, подползла к седельному мешку. Пальцы ныли тупой, ноющей болью от возвращающегося тепла. Она нащупала костяную трубку с жилами горного козла и толстую кривую иглу, выточенную из обломка железа.
Вернувшись к орку, она опустилась перед ним на колени.
Горвак стянул с плеча кольчугу, обнажив мощную зеленую плоть, исполосованную десятками старых, белесых шрамов. Рана на предплечье зияла багровой пастью. Мышцы под кожей подергивались, как живые струны.
Амина вдела жесткую, вымоченную в соли жилу в ушко иглы. Руки все еще мелко дрожали.
– Сильнее тяни, – предупредил он глухо. – Не жалей шкуру.
Она приставила кончик иглы к краю рассеченной кожи и надавила. Кожа орка была толстой, дубленой ветрами и битвами, похожей на подошву старого сапога. Железо вошло с трудом, с сухим хрустом протыкая волокна.
Горвак даже не шелохнулся. Он сидел неподвижно, уставившись единственным неповрежденным глазом в полутьму пещеры, лишь ноздри его слегка расширились, а на желтоватых висках вздулись толстые вены.
Амина протянула жилу, сделала второй стежок. Черная кровь хлынула сильнее, пачкая ее пальцы, затекая под ногти. Кровь орков была гуще человеческой, пахла медью и болотной тиной, горячая, почти обжигающая в этом могильном холоде.
Тарок подобрался ближе. Мальчик не боялся крови. Он сел на корточки рядом с отцом, наклонил голову набок и с жадным любопытством наблюдал, как кривая игла входит в разорванное мясо. Когда капля крови упала на серый камень, ребенок протянул палец, мазнул по жиже и сунул в рот, причмокивая бледными губами.
– Тарок, нет… – слабо выдохнула Амина, не прерывая работы.
Горвак опустил свободную руку на затылок сына и тяжело прижал его к камню, удерживая на месте.
– Пусть лакает, – проскрежетал старик. – Это кровь воина. Не отцовское молоко сосать приучен. Быстрее шей, девка. Ты ковыряешься, как сонная муха.
Амина затянула последний, шестой узел, завязала его зубами и перекусила жилу. Во рту остался едкий привкус соли и крови. Дыхание перехватило — внутри снова ворохнулся плод, на этот раз так сильно, что ее согнуло пополам.
Она уткнулась лбом в мерзлые камни, тяжело хватая ртом воздух.
– Воды… – простонала она. – Горвак… кровит сильнее.
Орк пошевелил зашитой рукой, сжимая и разжимая кулак. Стежки натянулись, кожа вокруг них побелела, но жила держала крепко. Удовлетворенный работой, он повернулся к женщине, бесцеремонно схватил ее за пояс тулупа и перевернул на спину.
Амина даже не попыталась сопротивляться. У нее не осталось стыда перед ним — стыд умер в первый же месяц, когда он промывал ее гноящееся бедро ледяной ручьевой водой, заставляя испражняться под кустом на глазах у всего перевала.
Горвак задрал подол ее изодранной юбки.
Его тяжелые, перепачканные грязью и кровью пальцы легли на ее бедра, раздвигая их в стороны. Орк наклонился ниже, принюхиваясь. Для него человеческое тело не несло никакой тайны: он осматривал ее так же, как осматривал копыта своего яка перед долгим переходом.
– Воды целы, – заключил он, вытирая ладонь о штаны. – Кровь темная, старая. Матка держит щенка. Порвалась жилка внутри от тряски на тропе.
– Больно… – прошептала она, закрывая глаза. Слезы, которые она так долго сдерживала, обожгли щеки горячими каплями и тут же начали остывать на ветру. – Словно разорвет надвое.
– Разорвет — зашью, – равнодушно бросил Горвак, поднимаясь на ноги. – До заката будешь лежать. Никакой работы. Если выкинешь сейчас — помрешь от гнили в брюхе, а мне не с руки тащить одного мальчишку через снега.
Он подошел к докучливо мычащему яку, достал из переметной сумы кусок сухого конского жира и швырнул его Амине на грудь.
– Жри. Нужно жирное мясо, чтобы плод не высох.
Кусок был твердым, серым, покрытым мелким волосом и пылью. Амина заставила себя поднять руку, поднести сало ко рту и откусить. Челюсти сводило, во рту разлился тошнотворный, прогорклый вкус сырого сала, но она жевала и глотала, зная: Горвак прав. Если она потеряет силы, никто не станет ее кормить с ложки. Здесь не было лазаретов, не было деревенских повитух с отварами трав. Были только снег, камни и этот старый зверь.
Тарок подполз к матери, уставившись на кусок сала голодными глазами.
Амина отломила зубами мягкий край и протянула сыну:
– На, маленький. Ешь.
Мальчик схватил жир обеими руками, с рычанием вонзил в него зубы и принялся жадно глотать куски, почти не пережевывая. Амина протянула руку, провела пальцами по его жестким, колючим черным волосам, коснулась заостренного ушка. Ребенок дернул головой, скидывая ее ладонь, словно ласка была чем-то неприятным, мешающим насыщению.
Она опустила руку. В груди шевельнулась привычная, тупая тоска — не по родному дому, который давно сгорел, а по самой себе, прежней. Та шестнадцатилетняя Амина, которая пела за прялкой и боялась темноты, казалась ей призраком, выдумкой, сказкой, которую подслушали у чужого костра. Настоящей была только эта грязь, этот голод и этот полуорчонок, готовый вцепиться в ее палец, если она попытается отнять еду.
Горвак тем временем устроился у самого входа в пещеру.
Он сел спиной к каменной стене, положив боевой топор на колени. С такого места он видел узкую тропу, поднимавшуюся по ущелью, оставаясь невидимым снаружи. Ветер трепал медные трубки в его бороде, они глухо позвякивали, отмеряя минуты надвигающихся сумерек.
– Сколько их было в отряде? – спросила Амина тихо, когда приступ боли в животе немного отпустил.
Горвак не повернул головы.
– Тех троих послали вперед, – проскрежетал он. – Щеглы хотели славы. Думали принести старейшинам уши Горвака и занять мое место у костра вождей. Основной хвост идет медленнее. Человек десять. Может, двенадцать. С ними волкодавы.
Сердце Амины снова пропустило удар.
– Волкодавы?.. Они найдут нас по следу крови.
– Найдут, – спокойно согласился орк. – К утру будут у подножия Гребня. Но ночью через перевал не пойдет даже бешеный вепрь. Ветер усиливается. Начнется буран. Снег завалит тропу на два локтя.
– А потом?
Горвак оскалился в темноту, обнажив кривые, стертые клыки.
– Потом они полезут наверх. По одному. По узкой тропе, где нельзя встать вдвоем. Я буду ждать их на повороте. Камни станут скользкими от их кишок.
В его голосе не было страха. Не было даже тревоги. Была лишь мрачная, хищная жажда резни — то единственное, ради чего этот старый зверь топтал землю уже шестой десяток зим. Он не бежал от клана из трусости; он ушел, потому что ненавидел подчиняться чужой воле, и теперь смерть шла за ним следом, как послушная сука на поводке.
– Ты не сможешь убить всех, – прошептала Амина, глядя на его широкую, неподвижную спину. – Их слишком много. Твоя рука ранена.
Горвак медленно повернул к ней голову. В сгущающихся сумерках его желтый глаз горел тусклым, гнилостным огнем.
– Если я сдохну, девка, клан заберет щенка, – сказал он ледяным тоном. – Черный Клык не разбрасывается волчатами крепкой породы. Его сделают загонщиком рабов. А тебя… тебя бросят молодым воинам для забавы, пока не сломают хребет. Поэтому молись своим человечьим богам, чтобы мой топор завтра не затупился.
Он отвернулся, снова уставившись в белесую муть ущелья.
Снаружи стремительно темнело. Небо затягивало тяжелыми, сизыми тучами, и первые крупные хлопья снега закружились над обрывом, предвещая ночную бурю. Холод проникал все глубже в пещеру, вымораживая тепло камня.
Тарок, наевшись жира, подобрался к яку, зарылся в длинную, грязную шерсть на боку животного и затих, согреваясь теплом огромной скотины.
Амина осталась одна в своем углу. Она подтянула колени к груди, насколько позволял огромный живот, обхватив себя руками. Ткань на подоле промокла и заледенела, превратившись в жесткий панцирь, царапавший ноги.
Внутри нее снова толкнулся ребенок.
Удар был резким, сильным, почти взрослым. Маленькая ножка или локоть уперлись прямо под ребра, требуя пространства, требуя жизни.
Амина закрыла глаза и положила обе ладони на натянутую, стонущую от боли кожу.
– Потерпи, – прошептала она в темноту, обращаясь к той частице Горвака, что зрела в ее чреве. – Еще не время. Завтра будет кровь. Много крови. Отец накормит скалы мясом. А ты… ты сиди тихо. Рано тебе на этот мороз.
Из угла донеслось мерное дыхание яка и тихое, звериное посапывание первенца.
У входа в пещеру неподвижно, как высеченное из базальта изваяние, сидел старый орк. В темноте тускло поблескивало лезвие его топора, а ветер снаружи затягивал свою погребальную песню, заметая следы живых и мертвых.