Без названия
Волчья сыть
Четыре зимы стерли с лица Амины последние следы девичьей мягкости.
Кожа на скулах обветрилась, загрубела, покрывшись мелкой сеткой бурых трещин от вечного степного ветра и едкого дыма кострищ. Пальцы ее рук стали узловатыми, сильными, с въевшейся под ногти темной жижей дубильного отвара и застарелого козьего сала. Ей едва исполнилось двадцать, но в зеркале стоячей воды на нее смотрела чужая, нестарая еще, но выжженная изнутри волчица, знавшая цену каждому глотку талой воды и каждому дюйму сухого хвороста.
Человеческий мир остался где-то за перевалом, в прошлой, неправдоподобной жизни. Здесь, в каменистых предгорьях Серого Хребта, людей не было — лишь лишайник, дикие козы да редкие разъезды кочевых кланов, обходившие эти гиблой памяти ущелья стороной.
– Отдай, падаль! Это мое!
Визгливый, хриплый рык разорвал гулкую тишину осеннего полудня.
Амина даже не вздрогнула, продолжая выскребать обломком косы баранью шкуру, натянутую на деревянную раму. Железо с сухим хрустом срезало присохшие волокна мездры, серые ошметки падали в пыль у ее колен.
На утрамбованной площадке перед полуземлянкой, сложенной из плитняка и покрытой пластами дерна, катался клубок из двух тел.
Тарок и Варг дрались за трубчатую кость горного тура.
Тароку шло к шести. Мальчишка вытянулся, раздался в груди и уже доставал матери до плеча. В нем орочья кровь брала верх над человечьей плотью с каждым прожитым месяцем: тяжелая нижняя челюсть выдавалась вперед, обнажая два крепких желтоватых клыка, болотный оттенок кожи темнел на солнце, превращаясь в цвет замшелого валуна. Лишь глаза — круглые, смоляные, с цепким материнским взглядом — выдавали полукровку. В руках он сжимал обрубок кремневого наконечника, пытаясь полоснуть им младшего по ребрам.
Варгу не было и четырех, но в кости он почти не уступал брату. Плотный, кривоногий, с покатым лбом и приплюснутым носом, он пошел в отца всей своей звериной статьей. Варг молчал. Он никогда не кричал в драке — лишь сипел сквозь сжатые зубы, вцепившись мертвой хваткой в ухо Тарока, и свободной рукой яростно вдавливал пальцы брату в глазницу.
– Пусти, выродок! – зарычал Тарок, оскалившись и ударив Варга коленом под дых.
Младший захрипел, но хватку на разорванном хряще уха не ослабил. Из пальцев Тарока брызнула темная кровь, пачкая пыль.
Амина отложила скребок.
Она не побежала разнимать их с причитаниями, как сделала бы любая женщина в ее сожженной деревне. Ласка здесь была ядом. Ласковый щенок в степи сдыхал первым — его загрызали сородичи, затаптывал скот или вымораживал первый же ночной буран.
Она поднялась, взяла стоявший у входа в землянку толстый дубовый сук, служивший кочергой, шагнула к дерущимся и с коротким, тяжелым замахом опустила палку поперек спины Тарока.
Глухой удар заставил старшего разжать пальцы.
– Хватит рвать мясо, – бросила Амина. Голос ее звучал низко, с хриплыми, каркающими нотками, привычными для орочьего говора. – Отец увидит — выбьет зубы обоим.
Тарок отлетел в сторону, тяжело дыша и вытирая окровавленное ухо рукавом кожаной безрукавки. В его темных глазах полыхнула злоба — чистая, неприкрытая, направленная на мать. Он сжал кремневый обломок крепче, словно примеряясь к ее голени.
Амина не отвела взгляда. Она перехватила дубину двумя руками, глядя сыну прямо в переносицу. Она знала этот взгляд: волчонок проверял границы, пробовал силу стаи. Стоило ей дрогнуть, опустить глаза или отступить на полшага — и через год этот мальчик переломит ей хребет, чтобы забрать лучшую долю мяса у котла.
– Хочешь кости посчитать, Тарок? – ровно спросила она, не повышая тона. – Давай. Попробуй.
Мальчик медленно опустил руку с кремнем. Звериное чутье подсказало ему, что мать не шутит: она уже не была той испуганной человечьей девкой, что плакала от его укусов в колыбели. За эти годы она научилась бить наотмашь.
Варг в это время подобрал выбитую из пыли кость тура, жадно обтер ее о грязные портки и принялся выбивать серый, жирный мозг о плоский камень. Нижняя губа у него была рассечена, по подбородку текла сукровица, но маленький орк не обращал на это никакого внимания. Он добыл пищу. Право сильного было доказано.
Из-за скального выступа послышался глухой перестук копыт.
Мальчишки мгновенно подобрались. Тарок спрятал кремень за пояс, Варг засунул кость под мышку, оба замерли, раздувая ноздри и втягивая воздух. Злость улетучилась, сменившись первобытным, безусловным страхом перед вожаком.
Горвак возвращался с дальних пастбищ.
Старый орк ехал верхом на огромном, мохнатом тарпане грязно-бурой масти. За ним на сыромятной веревке плелся тяжело груженный вьючный як, мерно покачивая обломанным рогом.
Годы брали свое даже от такого несокрушимого камня, как Горвак Железнорукий.
Ему перевалило за шестьдесят. Для орка этот возраст был почти мифическим — глубокая, скрипучая дряхлость, до которой доживали лишь единицы из сотен тысяч. Зеленая кожа на его лице выцвела, приобретя землисто-серый, пепельный оттенок, глубокие борозды морщин пересекали лоб и щеки, как высохшие русла степных рек. Левое колено, пробитое копьем четыре зимы назад при прорыве через карниз, зажило дурно: сустав вздулся, одеревенел, и старик сходил с седла тяжело, с натужным, свистящим хрипом в широкой груди.
Но горе было тому, кто счел бы его немощным.
Плечи Горвака оставались шире кузнечной наковальни. Седая, жесткая, как конский волос, борода с вплетенными медными гильзами свисала до самого брюха, а единственный желтый глаз горел из-под нависших надбровных дуг с той же неумолимой, звериной свирепостью. Топор на его бедре не знал ржавчины — сталь была вытерта до зеркального блеска о шкуры и кости добычи.
Горвак соскользнул с тарпана, не опираясь на стремя. Раненая нога глухо ударилась о щебень, лицо воина на мгновение перекосило, но он не издал ни звука.
– Скотину разгрузить, – бросил он на орочьем наречии, бросая повод старшему сыну.
Тарок ловко перехватил уздечку. Мальчик не посмел поднять глаз на отца — он стоял, чуть согнув колени и прижав уши, готовый метнуться в сторону при малейшем замахе тяжелой ладони. Горвак не терпел медлительности. Два месяца назад, когда Тарок упустил стреноженную овцу, старик сломал ему ключицу одним ударом кулака и оставил ночевать в загоне со скотом. Кость срослась криво, но парень усвоил урок навсегда.
Горвак подошел к землянке, бросив у входа тяжелый холщовый тюк, перевязанный жилами. Внутри глухо звякнуло железо.
– Соль выменял? – спросила Амина, подходя ближе и подавая ему глиняную кружку с мутным, кислым кумысом.
Орк перехватил кружку, осушил ее в три огромных глотка, отер пену с бороды тыльной стороной заскорузлой ладони и шумно выдохнул.
– Выменял. У бродяг из клана Желтого Пса. Три мешка серой соли и два наконечника для копий.
Он посмотрел на нее сверху вниз. В его взгляде никогда не было тепла — лишь привычная оценка исправности полезного инструмента. Он скользнул взглядом по ее рукам, проверил взглядом раму со шкурой, затем перевел тяжелый зрачок на мальчишек.
Варг сидел у порога, все еще сжимая в зубах кость. Ухо Тарока сочилось кровью.
Горвак прищурился.
– Дрались?
– За кость, – коротко ответила Амина. Она знала: врать бесполезно. Горвак чуял запах свежей крови тоньше любой охотничьей суки.
Старик медленно приблизился к младшему сыну. Тот вжался спиной в плитняк стены, оскалил мелкие зубы, но взгляда не отвел. Орочья гордость уже кипела в маленьком теле, заставляя мышцы дрожать от напряжения.
Горвак протянул ногу и носком тяжелого, подбитого железом сапога наступил мальчику на голые пальцы ноги, медленно перенося вес тела.
Раздался сухой хруст. Варг побелел, болотная кожа на его щеках пошла серыми пятнами, но он лишь зашипел, выпуская кровавую пену из разбитой губы. Он не заплакал. Ни единой слезы не выступило в его желтоватых глазах.
– Крепкий выродок, – проскрежетал Горвак, убирая ногу. В голосе не слышалось отцовской любви, лишь удовлетворение вожака, проверяющего прочность молодого клыка. – Боль держит. Братцу ухо оторвал?
– Почти, – буркнул Варг снизу вверх.
Горвак повернулся к Тароку, который в это время торопливо сдергивал мешки с крупа яка.
– А ты, старший? Чего стоишь, как овца на веревке? Позволил сопляку содрать с себя шкуру?
Тарок замер, опустив голову еще ниже.
– Он зубами вцепился, отец.
– У тебя свои зубы есть! – рявкнул Горвак так, что тарпан за его спиной испуганно дернул ушами. – Нет чести в драке за падаль! Вырывай горло, пока враг не успел укусить тебя за нос! Будешь зевать — Черный Клык сделает из тебя чучело для тренировки щенков!
Он подошел к старшему сыну, схватил его за загривок и с силой впечатал лицом в деревянный каркас вьючного седла. Нос мальчика брызнул кровью, окрасив просмоленные ремни.
– Завтра пойдешь со мной на дальние уступы, – бросил старик, отпуская обмякшего полукровку. – Будешь выслеживать барса. Если упустишь след — останешься на скалах без штанов и ножа. Домой не пущу.
Тарок шмыгнул разбитым носом, слизнул теплую кровь с губы и лишь коротко кивнул:
– Найду, отец.
Горвак больше не обращал на них внимания. Он тяжело проковылял внутрь полуземлянки, пригибаясь под низким притолоком. Внутри пахло сыростью, застарелым жиром, сушеными травами и дымом очага, устроенного в центре земляного пола.
Амина вошла следом, бесшумно ступая в мягких кожаных постолах.
Она знала распорядок без слов. Достав из котла деревянную миску, она наполнила ее кусками вареной козлятины в мутном, жирном бульоне, бросила сверху щепотку сушеного дикого чеснока и поставила перед орком на низкую колоду, служившую столом.
Горвак ел молча, жадно, разрывая жилистое мясо зубами, перемалывая хрящи крепкими челюстями. С годами он стал есть еще больше — стареющее тело требовало постоянного топлива, чтобы поддерживать угасающий внутренний огонь.
Амина села напротив на корточки, подбрасывая в огонь сухие бараньи катышки. Дым потянулся к дыре в крыше, свиваясь сизыми кольцами.
– Люди были внизу, – внезапно произнес Горвак между двумя кусками мяса.
Рука женщины на мгновение замерла над тлеющими углями. Сердце, давно привыкшее к ровному, глухому ритму, пропустило короткий, тревожный толчок.
– Люди? – переспросила она тихо. – Из пограничья?
– Рудознатцы. Четверо, – орк выплюнул мелкую косточку на земляной пол. – С ними двое с самострелами. Искали серебряную жилу в сухом распадке. Шли с собаками.
– Ты… убил их?
Горвак оскалился, обнажив стертые резцы.
– Они зашли на мою сторону хребта. Слишком близко к тропе. Собакам перерезал глотки, двоих стрелков снял из лука в овраге. Двое других пытались уйти по сыпухе.
Он полез за пазуху своей просмоленной кожаной безрукавки и швырнул на колоду перед Аминой небольшой предмет.
Это был гребень.
Простой деревянный гребень из светлой березы, грубо украшенный резьбой в виде полевых цветов — таких, какие цвели весной в долинах ее детства. На зубьях гребня еще оставался засохший след чужой крови.
Амина посмотрела на вещицу. Пальцы ее непроизвольно дернулись, но она не прикоснулась к дереву.
– Зачем принес? – голос ее остался бесстрастным, лишенным каких-либо чувств.
Горвак прищурил единственный желтый глаз, наблюдая за ее лицом с холодной, въедливой усмешкой.
– Думал, вспомнишь человечьи повадки. Ты ведь когда-то расчесывала косы, пока я не подобрал тебя в канаве.
Она подняла на него глаза. В полумраке землянки ее взгляд казался абсолютно черным, пустым, как два колодца без дна.
– У меня нет времени чесать косы, – ровно ответила она. – Шерсть сваляется — срежу ножом.
Горвак хрипло хохотнул — звук напоминал скрежет железных полозьев по щебню. Ответ ему понравился. Он протянул руку, взял гребень и бросил его прямо в огонь очага. Сухая береза вспыхнула мгновенно, скручиваясь черным углем, выбрасывая в полумрак землянки слабый, забытый запах березового дегтя.
– Добрая самка, – проворчал он, вытирая миску куском лепешки из ячменной муки. – Человечья дурь из тебя выветрилась. Это хорошо. Если бы ты потянулась к этой щепке — я бы выбил тебе зубы и скормил гребень твоим волчатам.
Амина ничего не ответила. Она молча смотрела, как огонь пожирает вырезанные на дереве цветы.
Она не испытывала жалости к погибшим рудознатцам. Если бы эти люди нашли ее здесь, они не стали бы спасать соплеменницу. Они увидели бы рабу орка, мать двоих клыкастых ублюдков с болотной кожей. Ее сыновей они посадили бы на вилы, как волчат, а ее саму поволокли бы в гарнизон, где пограничные стражники развлекались бы с ней до тех пор, пока она не сдохла бы в отхожем месте.
Ее племенем теперь был этот хромой, свирепый старик и двое волчат, скалящих зубы во дворе.
Снаружи донесся короткий, приглушенный рык. Тарок закончил разгружать скотину и теперь вместе с Варгом перетаскивал тяжелые кожаные тюки под навес. Мальчишки то и дело толкали друг друга плечами, скалили клыки, но работали слаженно, как две молодые гончие, привыкшие делить одну псарню.
Горвак отодвинул пустую миску, поднялся из-за колоды и подошел к лежанке, застеленной толстыми волчьими шкурами. Раненое колено скрипнуло. Он тяжело опустился на шкуры, стянул сапоги, обнажив широкие, узловатые ступни с черными ногтями, и вытянул ноги к очагу.
– Иди сюда, – бросил он привычно, не глядя на нее.
Амина встала, обтерла руки о подол и подошла к лежанке.
Ни ласки, ни предвкушения в этом движении не было — лишь въевшаяся в плоть и кровь повинность. Горвак не стал моложе, его желания стали реже, но когда он брал ее, это было все так же тяжело, молчаливо и грубо, словно старый самец утверждал свое право на гнездо перед лицом надвигающейся зимы.
Она легла рядом, пахнущая козьим жиром и дымом.
Тяжелая, покрытая седой щетиной ладонь Горвака опустилась ей на живот — плоский, пересеченный белыми полосами растяжек от двух трудных родов, но по-прежнему крепкий. Его пальцы грубо смяли ее кожу, проверяя податливость тела.
– На будущую весну снова понесешь, – прохрипел он в темноту, притягивая ее к своему широкому, пахнущему железом и кровью телу. – Силы во мне еще хватит на одного кобеля. Стае нужны клыки. Я не вечен.
Амина закрыла глаза, упираясь лицом в жесткую шерсть шкуры.
– Родится — выкормлю, – выдохнула она в ответ.
Орк тяжело навалился на нее, вдавливая в лежанку, и в полумраке землянки не осталось ничего, кроме тяжелого дыхания зверя, скрипа бревен под порывами осеннего ветра и далекого, тонкого волчьего воя, доносившегося с заснеженных вершин Серого Хребта.