Без названия
Железо и послед
Боль накатила не волной — она обрушилась горным обвалом, сминая ребра, выворачивая суставы таза, выдавливая из легких остатки морозного воздуха.
Амина рухнула на спину. Затылок с глухим стуком ударился о мерзлый гранит, но она едва почувствовала этот удар. Вся жизнь, вся память и весь страх сжались в одну раскаленную добела точку внизу живота. Казалось, плод внутри не просто выходил наружу, а разрывал ее плоть когтями, прогрызая себе путь сквозь человеческие кости.
Она закусила кулак до хруста, заглушая крик. Из прокушенной кожи на запястье брызнула соленая кровь, смешиваясь со слезами и засохшей сукровицей убитого орка.
Горвак стоял над ней, тяжело опираясь на топор. Его широкая грудь вздымалась, как кузнечные меха; пар из ноздрей вырывался короткими толчками, оседая инеем на кольцах в бороде. Разорванное копьецом бедро сочилось темной жижей, но старый воин даже не покачнулся.
– Выплюнь руку, дура, – прохрипел он, опускаясь перед ней на колени. Камни жалобно заскрежетали под весом его кольчуги и массивного тела. – Сломаешь пальцы — чем будешь держать повод? Зубы сожми.
Он не стал церемониться. Схватив полы ее изодранного тулупа, Горвак рванул их в стороны, обнажая раздавшееся, ходуном ходящее брюхо и бедра, перепачканные темными водами.
Холод пещеры мгновенно впился в обнаженную, мокрую кожу тысячью ледяных игл. Мышцы женщины свело судорогой.
– Не сжимайся! – рявкнул Горвак и с силой вдавил тяжелые ладони в ее колени, разводя ноги в стороны и прижимая их к мерзлому камню. – Плод задохнется в зажатом нутре. Тужься, баба. Толкай его наружу!
Амина зажмурилась так, что перед глазами поплыли кроваво-красные круги.
– Не могу… – вырвался из ее горла хрип, переходящий в звериный стон. – Он… он застрял, Горвак! Он шире… шире, чем Тарок!
Орочьи младенцы были крупнее человеческих. У них были массивные, угловатые черепа и широкие плечи, предназначенные для того, чтобы с первых дней выдерживать удары судьбы. Человеческое женское лоно для такого семени было слишком узкой, смертельной ловушкой.
Горвак выругался на своем гортанном наречии — длинной, черной руганью, поминающей степных демонов и гнилые кишки предков. Он отпустил ее колени, вытер окровавленные руки о свои штаны и наклонился ниже.
– Плечи встали, – констатировал он без тени жалости, деловито, словно осматривал отелившуюся кобылу на зимней стоянке. – Сама не скинешь — разорвет на куски. Терпи.
Он не стал звать богов. Он не стал гладить ее по мокрому от пота лбу.
Старый орк запустил свои огромные, грубые пальцы с черными толстыми ногтями прямо внутрь, нащупывая головку плода. Боль была такой свирепой, что мир для Амины перестал существовать. Она забилась на камнях, выгибаясь дугой, ногти ее впились в мерзлую крошку щебня, сдирая кожу до мяса. Из горла вырвался нечеловеческий, визгливый вой, заметавшийся под низкими сводами пещеры.
Як у дальней стены испуганно всхрапнул, натянув недоуздок и застучав копытами.
Тарок, до этого завороженно ковырявшийся в медных бляхах мертвого орка, вздрогнул. Мальчишка бросил свою добычу, повернулся на четвереньках и глухо зарычал на отца, скаля прорезавшиеся клыки. В его зверином мозгу крик матери отозвался угрозой: маленький полукровка подобрался ближе, готовый броситься на Горвака, защищая свое логово.
– Пшел вон, щенок! – не оборачиваясь, рявкнул Горвак с такой силой, что свод пещеры отозвался эхом.
Голос вожака прижал Тарока к земле. Ребенок прижал уши, захрипел, но остался на месте, вжавшись в живот остывающего трупа и сверкая круглыми, черными глазами из темноты.
– Толкай! – приказал Горвак Амине, не обращая внимания на ее крики.
Его пальцы, не знавшие пощады, проворачивали застрявшее тельце, разрывая узкие ткани человеческой плоти, освобождая широкий плечевой пояс младенца. Кровь хлынула сильнее — алая, горячая, парящая на ледяном воздухе.
– Толкай, сука, иначе я выдерну его по частям!
Это была не пустая угроза. Горвак не стал бы оплакивать мертворожденного, но терять приплод после тяжелого боя старый воин не желал. В его мире все, что забирало силу и кровь, должно было приносить отдачу.
Амина собрала в кулак все, что у нее оставалось: ненависть к этой земле, ненависть к орку, страх перед смертью и слепую, отчаянную жажду выжить. Она уперлась пятками в камни, стиснула зубы до скрежета эмали и натужилась так, что в голове лопнули сосуды, окрасив зрение багровой пеленой.
Хрустнуло. То ли ее собственная тазовая кость разошлась сверх меры, то ли сухожилия младенца выдержали натиск.
С влажным, чавкающим звуком плод выскользнул в тяжелые ладони Горвака.
Боль мгновенно отступила, оставив после себя сосущую, ледяную пустоту. Амина бессильно уронила голову на камни. Грудь ее вздымалась удушливыми, рваными толчками, по подбородку текла слюна вперемешку с кровью.
В пещере повисла тишина.
Младенец не плакал.
Горвак поднял его за кривые, короткие ножки вниз головой. В полумраке пещеры тельце казалось серым, покрытым сизой первородной смазкой и черными сгустками материнской крови. Это был мальчик: с плоским носом, тяжелой надбровной дугой и крупной, несоразмерно широкой челюстью.
Старый орк окинул новорожденного быстрым, оценивающим взглядом.
– Не дышит, – проворчал он. – Захлебнулся жижей.
Он без церемоний замахнулся и наотмашь влепил новорожденному тяжелую пощечину по ягодицам. Звук шлепка эхом раскатился по камням. Тело ребенка качнулось, но он не издал ни звука.
Амина приподнялась на локтях, превозмогая страшную, дурнотную слабость.
– Горвак… – простонала она, протягивая дрожащую, перепачканную грязью руку. – Не бей… отдай…
Орк не послушал ее. Он перехватил младенца за шею, сунул два толстых пальца ему в глотку, очищая рот от слизи, а затем с силой тряхнул ребенка в воздухе, словно выбивал пыль из старой волчьей шкуры.
– Дыши, падаль! – рявкнул он прямо в крошечное, синюшное лицо. – Дыши, или я выброшу тебя собакам!
Младенец судорожно дернулся. Маленькая грудная клетка надулась, в горле заклокотало, и пещеру разорвал низкий, сдавленный, яростный крик. Это был не плач человеческого младенца — тонкий и жалобный. Это был хриплый, утробный визг молодого хищника, протестующего против холода этого мира.
Горвак довольно осклабился, обнажив стертые, пожелтевшие клыки. Медные трубки в его бороде звякнули.
– Голос есть, – бросил он. – Легкие крепкие. Жить будет.
Он выхватил из-за пояса свой широкий охотничий нож, лезвие которого все еще хранило следы запекшейся крови утреннего боя, перехватил пульсирующую пуповину и одним движением перерезал ее, даже не обтерев клинок. Конец жгута он грубо завязал узлом из сухой жилы косули, затянув его собственными зубами.
После этого Горвак, не обращая внимания на стоны женщины, швырнул мокрого, кричащего младенца прямо на ее разорванный, ходуном ходящий живот.
– Держи свое отродье. Покорми, пусть заткнется. Вой привлекает падальщиков.
Амина инстинктивно прижала ребенка к себе. Горячая, липкая кожа новорожденного обжигала ее онемевшие пальцы. Она торопливо засунула край вылинявшей рубахи ему в рот, пытаясь обтереть лицо от крови, а затем прижала его голову к груди. Мальчик не стал тратить время на слезы: повинуясь врожденному голоду, он с неожиданной силой вцепился деснами в ее сосок, начав жадно, тяжело тянуть молозиво.
Боль от его хватки была острой, почти взрослой, но Амина лишь прикрыла глаза, чувствуя, как по щекам снова текут горячие слезы.
Она выжила. И он выжил. Еще один полукровка, еще одно дитя войны и насилия, обреченное кочевать по мерзлым пустошам.
Горвак тем временем встал. Его раненая нога оставляла на камнях темный, липкий след.
– Послед, – бросил он, даже не глядя на нее. – Выдавливай. Если останется внутри — сгниешь до следующей луны.
Амина стиснула зубы и свободной рукой надавила на дряблый, спавшийся живот. Новая вспышка тупой боли вывернула нутро, и горячий ком последа шлепнулся на камни между ее ног.
Горвак подошел, подцепил кусок мяса носком сапога, осмотрел его на предмет гнили, после чего небрежно пнул в угол пещеры, к туше мертвого воина.
– Чисто, – сказал он.
Он достал из седельного вьюка остатки сухого мха и бросил их Амине на колени:
– Заткни дыру. И вставай.
– Горвак… я не могу идти, – прошептала она, прижимая сосущего грудь младенца. – Ноги… они как чужие. Меня рвет пополам.
Орк наклонился над ней. Тень от его массивных плеч закрыла скудный рассветный свет, падавший из расщелины. В его желтом глазу не было ни капли сочувствия — лишь холодный расчет старого вожака, который вел стадо через гибельные перевалы.
– Слушай меня, девка, – его голос был тихим, тяжелым, как могильная плита. – Снизу поднимается туман. К полудню на карниз выйдут волки. Они почуяли кровь тех троих на тропе и кровь этих двоих здесь. За волками придут остальные воины Черного Клыка. Если мы останемся в этой дыре — нас замуруют или сожгут живьем.
Он ткнул толстым пальцем в сторону мертвого соплеменника:
– Хочешь остаться? Я оставлю тебя. Оставлю тебе этот кусок падали на еду. Заберу Тарока и щенка, а ты сдохнешь здесь, когда мясо замерзнет.
Амина посмотрела в его лицо. Морщины, глубокие, как ущелья, покрытая седым налетом зеленая кожа, оторванное ухо. В этом существе не было человеческого начала. Он был порождением степи, рожденным среди железа, костей и волчьего воя. И он не блефовал. Он действительно оставит ее, если она не сможет двигаться.
– Помоги… встать, – выдавила она сквозь зубы.
Горвак схватил ее за ворот тулупа здоровой рукой и рванул вверх.
Мир перед глазами Амины полыхнул белым пламенем. Боль в промежности и животе была такой, словно ее насадили на раскаленный кол. Ноги подкосились, суставы задрожали, но рука орка держала ее мертвой хваткой, не позволяя рухнуть обратно на камни.
– Стой, – приказал он, пока она не нащупала подошвами опору. – Дыши.
Она сделала судорожный вдох. Ребенок, оторванный от груди, протестующе пискнул, пачкая ее тулуп свежей сукровицей.
Горвак отпустил ее, убедившись, что она держится на ногах, опираясь плечом о шершавую стену пещеры. Он подошел к мертвому молодому орку, которого Амина зарезала его собственным ножом. Наклонившись, старик срезал с тела широкий кожаный пояс с медными бляхами, сорвал сапоги из плотной свиной кожи и вытащил из рукава убитого костяную трубку с табаком.
Затем он повернулся к телу второго воина, оставшемуся на входе, и проделал то же самое.
Он не испытывал к погибшим соплеменникам ни уважения, ни ненависти. Для него они были просто вещами, брошенными на тропе, ресурсом, который помог бы пережить эту зиму.
– Тарок! – рявкнул Горвак.
Мальчик мгновенно откликнулся на зов отца. Он подбежал к старику, перебирая кривыми ножками, и Горвак без лишних слов сунул ему в руки сорванный с мертвеца медный браслет:
– Держи. Пойдешь к яку.
Мальчик с гордостью вцепился в блестящий кусок металла, прижал его к груди и послушно засеменил к животному.
Горвак быстро навьючил скотину. Он действовал методично, экономя каждое движение раненой руки: перевязал тюки, закрепил кожаный мешок с остатками копченого мяса, проверил узлы на сбруе. Затем он достал широкий кусок грубой войлочной кошмы, подошел к Амине и грубо, в несколько оборотов, примотал новорожденного к ее груди, поверх тулупа, стянув ремнем так туго, что у нее перехватило дыхание.
– Не потеряешь, – бросил он. – Если начнет синеть от мороза — засунь под тулуп, к голому телу. Твоего бабьего жара хватит, чтобы щенок не замерз до вечера.
– Как… как мы его назовем? – тихо спросила Амина, пока он затягивал пряжку на ее поясе.
Горвак на мгновение замер. Его единственный желтый глаз скользнул по сморщенному, зеленоватому личику младенца, торчащему из складок войлока.
– Варг, – коротко бросил орк. – Рожден в волчьем логове на крови врага. Другого имени ему не надо.
Он повернулся и подошел к выходу из пещеры, держа топор наготове.
Ветер снаружи заметно стих, но воздух стал еще холоднее — мороз перевалил за полдень, становясь сухим, обжигающим. Небо над ущельем вычистило до бледно-голубого, прозрачного льда. В полумиле ниже по склону, среди каменных осыпей, кружили три крупные черные птицы, высматривая легкую добычу.
Горвак сплюнул в снег темную кровь из разбитой губы.
– Пошли, – скомандовал он, беря яка под уздцы. – Тропа пошла вниз. До заката нужно выйти в ущелье Красных Камней. Там есть сухостой и вода.
Амина оторвалась от каменной стены. Каждый шаг отзывался острой, пульсирующей болью внизу живота, словно в ее нутро насыпали битого стекла. Ткань между бедер мгновенно промокла от свежей крови, но мох, засунутый под подол, сдерживал поток.
Она прижала одну руку к груди, чувствуя сквозь войлок мерное, крошечное биение сердца новорожденного Варга. Другой рукой она вцепилась в загривок Тарока, который упрямо шагал рядом с ней, стараясь ставить свои маленькие ножки точно в тяжелые следы отцовских сапог.
Они вышли из пещеры.
На обледенелом карнизе застыли изувеченные тела воинов Черного Клыка. Снег вокруг них был утоптан и грязен, окрашен в багрово-черные тона. Горвак перешагнул через мертвого копейщика, даже не опустив взгляда, и повел нагруженного яка вперед, по узкой, петляющей тропе, уходящей в бездонную глубину перевала.
Амина шла следом.
Ветер хлестал ее по щекам, высушивая слезы, морозный воздух обжигал легкие, но она продолжала переставлять ноги.
В этом мертвом, каменном краю не было места жалости. Здесь не было богов, которые услышали бы ее молитвы, и не было людей, способных прийти на помощь. Был только этот старый, искалеченный зверь впереди, двое его волчат за ее спиной и на ее груди, и бесконечная, ледяная тропа, ведущая сквозь смерть к следующему дню.