безумие
Агония в бирюзовых тонах
Медовый месяц. Какое отвратительно-сладкое, липкое словосочетание. Оно пахнет дешевыми открытками и залежалым зефиром. Я никогда не думал, что буду использовать его в контексте своей жизни, но вот мы здесь — на частном острове где-то в Карибском море, который я «одолжил» у одного нефтяного магната (он всё равно больше не нуждается в земных благах, учитывая отсутствие головы).
Солнце палило нещадно. Я ненавидел это солнце. Оно высвечивало все изъяны, оно заставляло мой грим течь, а мой разум — плавиться. Но Харли хотела «рай». И я, как последний идиот, купил ей этот рай, приправив его парой десятков ловушек по периметру и запасом шампанского, которого хватило бы, чтобы утопить небольшой флот.
Всё началось с какой-то мелочи. С пустяка. Я просто сказал, что её новая идея — завести ручного аллигатора и накрасить ему когти бирюзовым лаком — это пустая трата ресурсов. Слово за слово, и мой «ангел» превратился в фурию.
– Ты никогда меня не слушаешь, Джей! – взвизгнула она, и её голос перекрыл шум прибоя.
Я стоял посреди нашей роскошной виллы, чувствуя, как внутри закипает привычное, колючее раздражение. Но на этот раз оно было другим. Оно не приносило радости. Оно тяготило.
– Харли, дорогая, аллигатор сожрет твои тапочки раньше, чем лак высохнет, – я попытался придать голосу оттенок снисходительности, но это была ошибка. Огромная ошибка.
В мою сторону полетела тяжелая ваза эпохи Мин. Я едва успел пригнуться, и бесценный антиквариат разлетелся вдребезги о стену прямо за моей головой. Осколки зазвенели, как насмешливые колокольчики.
– Ого, – я выпрямился, поправляя галстук. – Это было близко. Ты тренировалась, пока я планировал наш следующий налет на Казначейство?
– Ты — эгоистичный, самовлюбленный, зеленый козел! – Харли стояла у окна, её грудь тяжело вздымалась, а глаза горели таким огнем, перед которым меркло тропическое солнце. – Ты обещал, что мы будем партнерами! Но ты всё еще ведешь себя так, будто я — твоя декорация!
– Декорация? – я почувствовал, как улыбка сползает с моего лица. – Я сжег половину Готэма, чтобы надеть кольцо на твой палец, Харлз! Я терплю этот проклятый песок в своих ботинках ради тебя!
– Ты делаешь это для себя! Тебе просто нужен зритель! – Она схватила еще одну вазу — на этот раз поменьше, но из чистого хрусталя. – Убирайся! Иди планируй свои взрывы в одиночестве!
– Харли, положи посуду...
Звон. Хрусталь взорвался искрами у моих ног. Один из осколков полоснул меня по щеке, и я почувствовал, как теплая струйка крови потекла по подбородку.
Она не остановилась. В ход пошло всё: тарелки, статуэтки, мои любимые ножи, которые я неосмотрительно оставил на столе. Харли была в ярости — той самой первобытной, неконтролируемой ярости, которую я сам в ней взрастил. И теперь это оружие было направлено против меня.
– Хватит! – рявкнул я, перехватывая её руку, когда она замахнулась тяжелым бронзовым канделябром.
Мы замерли. Тяжелое дыхание, запах моря и разлитого вина. Я смотрел в её глаза — размазанная тушь, расширенные зрачки. Она дрожала. Не от страха. От обиды.
И вдруг что-то внутри меня надломилось. Весь этот театр, весь этот пафос Короля Готэма… он показался мне таким нелепым здесь, на этом душном острове. Я увидел в её глазах не просто гнев, а ту самую пустоту, которую я сам ощущал годами.
Я медленно разжал пальцы. Канделябр с глухим стуком упал на ковер.
– Прости, – слово вырвалось раньше, чем я успел его обдумать.
Оно было странным. Тяжелым. Оно не подходило моему горлу, оно царапало связки. Я никогда не произносил его. В моем словаре не было места для извинений. Извинения — это для слабых. Для обычных.
Харли застыла. Её рот приоткрылся, гнев в глазах сменился полным, абсолютным недоумением. Она смотрела на меня так, будто у меня выросла вторая голова.
– Что ты сказал? – прошептала она.
– Я сказал… – я сглотнул, чувствуя, как невидимая удавка сжимает шею. – Прости.
Я отвернулся, подходя к окну. Океан казался бесконечным и равнодушным. Я ненавидел это чувство — когда ты обнажен перед кем-то больше, чем когда на тебе нет одежды.
– Я не умею этого делать, Харли, – начал я, глядя на горизонт. – Быть «партнером». В моем мире всегда был только я и те, кого я ломал. Люди были инструментами. Игрушками. Красками на моем холсте.
Я почувствовал, как она подошла ближе. Тихие шаги по ковру. Она не бросала вазы. Она слушала.
– Ты думаешь, я родился с этой улыбкой? – я коснулся шрама на щеке. Мой голос стал глухим, лишенным всякой интонации. – Мой «рай» начинался не здесь. Он начинался в маленькой, вонючей квартирке в пригороде, где пахло кислым молоком и дешевым джином.
Я никогда не рассказывал об этом. Даже самому себе. Я похоронил эти воспоминания под слоями грима и безумия, считая их несущественными. Но сейчас они всплывали, как трупы в Ист-Ривер.
– Мой отец не был художником, Харли. Он был… скажем так, человеком простых увлечений. Его главным хобби было проверять, сколько ударов может выдержать ребенок, прежде чем перестанет плакать. Он называл это «воспитанием характера».
Я почувствовал её руку на своем плече. Легкое, почти невесомое прикосновение.
– В один из вечеров, – продолжал я, и перед глазами встала та самая комната, – он пришел домой особенно «вдохновленным». Он сказал, что я слишком серьезный. Что я порчу ему настроение своим кислым лицом. Он взял нож… обычный кухонный нож, Харли. И сказал, что научит меня улыбаться. Навсегда.
Я замолчал. В комнате стало так тихо, что было слышно, как гудит кондиционер.
– Когда он закончил, он ушел спать. А я сидел на полу, глядя в разбитое зеркало в прихожей. Кровь была такой яркой… гораздо ярче, чем сейчас на моей щеке. И знаешь, что самое смешное? Я действительно начал улыбаться. Я не мог иначе. Мышцы просто застыли в этом гримасе.
Я обернулся к ней. Харли смотрела на меня с такой нежностью и болью, что мне захотелось закричать.
– С того дня я понял одну вещь: мир — это шутка. Жестокая, бессмысленная шутка. И единственный способ не сойти с ума от боли — это смеяться громче всех. Я строил свои стены, Харли. Я строил свой замок из трупов и хаоса, чтобы никто и никогда не смог подойти достаточно близко, чтобы увидеть того напуганного мальчишку в луже крови.
Я сделал шаг к ней, сокращая расстояние.
– А потом появилась ты. Ты ворвалась в мою камеру в Аркхеме со своими блокнотами и идиотскими вопросами. И ты не испугалась. Ты смотрела на монстра и видела… что-то другое. И я испугался.
– Ты? Испугался? – Харли коснулась моей щеки, стирая кровь от осколка вазы.
– Да. Я испугался, что ты заставишь меня почувствовать что-то, кроме ярости. Что ты разрушишь мою идеальную пустоту. И я пытался сломать тебя. Я пытался превратить тебя в подобие себя, чтобы мне не было так одиноко в моем безумии.
Я взял её руки в свои. Мои длинные, тонкие пальцы переплелись с её.
– Медовый месяц — это чушь. Но ты… ты не чушь. Я не знаю, как быть мужем, Харли. Я не знаю, как быть «хорошим». Всё, что я умею — это разрушать. Но я обещаю тебе… я буду стараться не разрушать тебя. Даже если мне захочется это сделать из чистого инстинкта.
Харли молчала долго. Она смотрела на наши переплетенные руки, а потом подняла взгляд. На её щеках были дорожки от слез, но улыбка… о, эта улыбка была настоящей.
– Ты — ужасный человек, Джей, – прошептала она, прижимаясь лбом к моему плечу.
– Я знаю.
– Ты испортил мне отпуск, разбил две вазы и довел меня до истерики.
– Технически, вазы разбила ты.
– Замолчи.
Она обняла меня за шею, и я уткнулся носом в её волосы, пахнущие кокосом и порохом. Это было странно. Это было неправильно. Но в этот момент я чувствовал, что стены моего замка не рушатся — они просто перестраиваются, чтобы впустить её внутрь.
– Джей? – позвала она тихо.
– Да, куколка?
– Аллигатора мы всё равно заведем.
Я закрыл глаза и тихо рассмеялся. Мой смех не был похож на тот обычный лающий хохот, который пугал Готэм. Это был тихий, почти человеческий звук.
– Хорошо. Но если он откусит мне ногу, я сделаю из него сумочку.
– Договорились.
Мы стояли так долго, пока солнце не начало садиться, окрашивая океан в цвета запекшейся крови. Мой первый «прости». Мой первый честный рассказ. Я чувствовал себя выпотрошенным, но в то же время… легким.
– Знаешь, – сказал я, отстраняясь и глядя на разгром в гостиной. – Нам нужно вызвать горничную. И, вероятно, священника, чтобы он освятил это место после того, что я собираюсь с тобой сделать.
Харли игриво прищурилась, вытирая лицо краем халата.
– О, мистер Джей, вы снова за свое? А как же душевные разговоры?
– Разговоры окончены, миссис Джей. Начинается практика.
Я подхватил её на руки, и она звонко расхохоталась, обвивая мою шею руками. Мы переступили через осколки хрусталя и обломки вазы Мин — мусор нашего прошлого, который больше не имел значения.
Медовый месяц продолжался. И пусть он не был похож на рай для обычных людей, для нас он был идеальным. Потому что в этом мире, полном боли и предательства, мы нашли единственный способ выжить — разделить свое безумие на двоих.
– Я люблю тебя, монстр, – прошептала она, когда я опускал её на кровать.
– Я знаю, – ответил я, наклоняясь к её губам. – И это твоя самая большая проблема.
За окном шумел океан, скрывая под своим рокотом все тайны этого острова. Готэм был далеко, Бэтмен был еще дальше, а здесь, в бирюзовых тонах заката, существовали только мы. Два сломленных отражения, которые наконец-то научились смотреть друг другу в глаза без ножа за спиной. По крайней мере, на сегодня.