← Назад к обзору

безумие двух сердец

Анатомия шрама и шёпот пепла

Прошёл год. Триста шестьдесят пять дней с тех пор, как воздух в Готэме стал гуще, а мой пульс — предсказуемее. Год с того момента, как я перестал быть просто стихийным бедствием и стал кем-то... другим. Хотя, если спросить Бэтса, он скажет, что я всё тот же ублюдок, просто теперь у этого ублюдка есть повод возвращаться в логово до рассвета.

Я сидел на краю крыши собора Святого Иуды — ироничное место для человека моего калибра. Ноги свешивались в пустоту, а левое колено, то самое, которое Харли превратила в решето год назад, сегодня ныло особенно настойчиво. Это была хорошая боль. Она напоминала мне о том, что я всё ещё осязаем. Что я не просто эхо собственного смеха.

Город внизу задыхался в смоге. Я вертел в пальцах зажигалку «Зиппо» с гравировкой в виде целующихся черепов — подарок Харлз на нашу «годовщину воссоединения». Она настояла на празднике. С тортом, внутри которого была заложена настоящая бомба, и с танцами на костях тех несчастных, кто решил, что мы размякли.

– Знаешь, – пробормотал я в пустоту, – иногда мне кажется, что я действительно сошёл с ума. По-настоящему. Не так, как раньше, когда это было весело, а так, когда ты начинаешь ценить запах чужих духов больше, чем запах свежего динамита.

Я вспомнил её лицо сегодня утром. Она спала, раскинувшись на шёлковых простынях цвета запёкшейся крови, а её разноцветные хвосты перепутались, как провода в детонаторе. На её плече, там, где год назад был нож того бандюги, остался шрам. Я часто ловлю себя на том, что провожу по нему пальцем, когда она спит. Это мой личный трофей. Моё напоминание о том, как близко я был к тому, чтобы остаться в тишине.

Тишина. Вот чего я боялся больше всего.

Сзади послышался шорох латекса и тихий, приглушённый смешок. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы знать, кто это. Я узнаю её по ритму дыхания, по тому, как воздух вокруг неё начинает искрить.

– Джей, ты опять разговариваешь с горгульями? – Её голос разрезал ночной воздух, как бритва — шёлк. – Они плохие слушатели. Слишком холодные и слишком... каменные.

Я обернулся. Харли стояла, прислонившись к готическому шпилю, её новая бита, инкрустированная осколками зеркального стекла, блестела в свете луны. Она повзрослела. В её взгляде больше не было той щенячьей преданности, которая когда-то меня раздражала. Теперь там была сталь. И огонь.

– Я просто размышлял о биологии, Харлз, – я усмехнулся, поправляя фиолетовый лацкан. – О том, как быстро заживают раны на коже и как чертовски долго они затягиваются где-то глубже.

Она подошла ближе, бесстрашно садясь на самый край, прямо рядом со мной. Её бедро коснулось моего, и я почувствовал, как напряжение, копившееся во мне весь день, начинает медленно стекать вниз, в бездну Готэма.

– Твоё колено? – спросила она, и в её глазах промелькнула тень той самой Харли, доктора Квинзель, которая когда-то хотела меня «вылечить».

– Твоя лучшая работа, – я похлопал по ноге. – Напоминает мне о том, что у тебя чертовски твердая рука. И о том, что я никогда не должен поворачиваться к тебе спиной, когда ты в плохом настроении.

– О, Пирожочек, – она хихикнула и положила голову мне на плечо. – Ты же знаешь, я сделала это с любовью. Ты был таким заносчивым. Тебе нужно было заземление. Пуля — отличное заземление.

– Справедливо, – я затянулся сигаретой, которую она только что ловко выудила из моего кармана и прикурила. – Год прошёл. Ты не жалеешь?

Она замолчала. Готэм внизу продолжал выть сиренами, где-то в районе Хейвен-стрит что-то ярко вспыхнуло — кажется, мои ребята всё-таки подорвали тот склад с химикатами. Но здесь, на высоте птичьего полета, время застыло.

– О чём? – Она выпустила струйку дыма. – О том, что не уехала в круиз на Багамы с каким-нибудь смазливым серфингистом? Или о том, что снова делю постель с психопатом, который может пристрелить меня за неправильно заваренный кофе?

– О том, что не осталась свободной, – я посмотрел ей прямо в глаза. – Ты ведь была ею. Там, на том складе, когда ты нажала на курок. Ты была самой свободной женщиной в мире. А теперь ты снова... часть нас.

Харли медленно повернула голову. Её взгляд стал тяжелым, почти осязаемым. Она протянула руку и коснулась моей щеки — там, где год назад меня зацепило осколком вазы.

– Ты всё ещё ничего не понимаешь, Джей, – прошептала она. – Свобода — это не когда ты одна. Свобода — это когда ты можешь прострелить колено самому опасному человеку в городе, а потом смотреть, как он ползёт за тобой через весь Готэм, потому что не может дышать без твоего безумия.

Я рассмеялся. Громко, искренне, чувствуя, как этот смех эхом отражается от каменных стен собора.

– Ты чертовски права, куколка. Я действительно полз. В метафорическом смысле, конечно. Хотя, признаю, те пару недель с тростью были довольно унизительными.

– Тебе шло, – она ухмыльнулась, облизывая губы. – Это делало тебя похожим на хромого дьявола. Очень сексуально.

Я притянул её к себе, вдыхая её запах — сахарная вата, порох и какой-то новый, дорогой парфюм, который я подарил ей на прошлой неделе. Год назад я думал, что вернул свою игрушку. Но я ошибался. Я приобрел партнёра. Соучастника. Человека, который знал мои самые тёмные углы и не пытался зажечь там свет. Она просто заходила туда с факелом и предлагала поджечь что-нибудь ещё.

– Бэтс сегодня злой, – заметил я, кивая на прожектор в небе. Бэт-сигнал разрезал тучи, призывая рыцаря в плаще на очередную бессмысленную битву. – Пингвин говорит, что он разгромил три наших притона в Ист-Энде.

– Пусть развлекается, – Харли равнодушно пожала плечами. – У нас есть дела поважнее. Ты обещал мне, что мы займёмся тем банком на Гранд-авеню. Тем самым, где хранятся те дурацкие золотые слитки с гербом города.

– Займёмся, – я поцеловал её в висок. – Но сначала...

Я залез во внутренний карман пиджака и достал маленькую коробочку. Она была обернута в черную бумагу с фиолетовой лентой. Харли замерла, её глаза расширились.

– Джей? Это что... ещё одна бомба?

– Открой и узнаешь, – я улыбнулся своей самой широкой улыбкой.

Она осторожно взяла коробку, сорвала ленту. Внутри, на подушечке из черного бархата, лежало кольцо. Но не то банальное кольцо с бриллиантом, которое дарят скучные адвокаты своим скучным женам. Это было кольцо из черненого золота, выполненное в виде сплетенных змей, а вместо камня в центре красовался осколок той самой пули, которую врачи достали из моего колена. Отполированный до блеска, он сиял, как редкий металл.

Харли потеряла дар речи. Она смотрела на это украшение, и я видел, как в её глазах отражается весь наш безумный год.

– Это... это та самая? – прошептала она, касаясь пальцем металла.

– Та самая, – подтвердил я. – Мой сувенир. Мой шрам, превращенный в золото. Ты тогда сказала, что любовь — это боль. Ну что ж, я решил, что эта боль заслуживает достойной оправы.

Она медленно надела кольцо на палец. Оно сидело идеально.

– Ты ненормальный, Джей, – она подняла на меня взгляд, и я увидел, что её ресницы задрожали.

– Мы оба ненормальные, Харлз. В этом-то и весь секрет.

Она бросилась мне на шею, едва не столкнув нас обоих с крыши. Я крепко обхватил её, чувствуя, как её сердце бьется в унисон с моим — два сбитых ритма, создающих свою собственную, неповторимую музыку.

– Знаешь, – пробормотала она мне в шею, – я ведь тогда, год назад, действительно хотела уйти. Совсем. Начать новую жизнь. Стать кем-то вроде героини. Или просто... никем.

– И что тебя остановило? – я отстранился, заглядывая ей в лицо.

– Ты, – она грустно улыбнулась. – Твой смех. Я поняла, что в мире, где нет твоего идиотского смеха, мне просто нечего делать. Это как смотреть телевизор без звука. Красиво, но совершенно бессмысленно.

Я почувствовал, как в груди что-то кольнуло. Сожаление? Нет, Джокер не умеет сожалеть. Но это было нечто близкое. Осознание того, как легко я мог всё разрушить.

– Я больше не выгоню тебя, Харли, – сказал я серьезно, и это была самая искренняя клятва, которую я когда-либо давал. – Не потому, что я стал «хорошим». А потому, что я наконец-то понял: ты — единственный человек, который видит во мне не только монстра или клоуна. Ты видишь... меня.

– И мне нравится то, что я вижу, – она потянула меня за галстук, заставляя наклониться. – Даже если это иногда пугает до чертиков.

Мы целовались на вершине собора, пока Готэм внизу продолжал свою агонию. Это был поцелуй двух людей, которые прошли через ад, сожгли его, а потом построили на его месте свой собственный рай — с гиенами, взрывчаткой и бесконечным смехом.

– Идем, – я поднялся, подавая ей руку. Колено отозвалось легким уколом, но я его почти не заметил. – Нам пора. Пингвин ждет отчета, а Бэтс, кажется, уже припарковал свой танк у входа в наше старое убежище.

– Устроим ему сюрприз? – Харли подхватила свою биту, и её глаза весело сверкнули.

– Обязательно, дорогая. Самый громкий сюрприз в этом году.

Мы спускались по винтовой лестнице, и тени от наших фигур на стенах казались огромными, переплетенными монстрами. Прошёл год. Мы изменились. Мы стали опаснее, потому что теперь у нас было то, чего нет у большинства — мы были по-настоящему свободны друг в друге.

– Джей? – позвала она, когда мы уже садились в машину.

– Да, куколка?

– А если я когда-нибудь захочу прострелить тебе второе колено? Ну, просто для симметрии?

Я завел мотор, и фиолетовая «ламба» взревела, как раненый зверь.

– Тогда постарайся не промахнуться, Харли. Я люблю, когда всё сделано профессионально.

Она рассмеялась — тем самым чистым, безумным смехом, который я любил больше жизни. И когда мы рванули в ночь, оставляя за собой шлейф жженой резины и предвкушение хаоса, я знал: этот год был только началом. Наша баллада еще не допета. И Готэм еще не раз содрогнется, услышав её припев.

Потому что Король и Королева вернулись. И в этот раз они не собирались отдавать свою корону никому. Даже самой смерти.

– Эй, Харлз! – крикнул я, перекрывая шум ветра.

– Что, сладенький?

– Я люблю тебя. По-своему. По-уродски. Но люблю.

Она посмотрела на меня, и в свете проносящихся мимо фонарей я увидел на её лице самую нежную и одновременно самую сумасшедшую улыбку в мире.

– Я знаю, Джей. Я знаю.

И это было всё, что мне нужно было услышать. Готэм лежал перед нами, как вскрытая вена, и мы собирались испить из неё до дна. Вместе. Навсегда. В этом прекрасном, кровавом и бесконечном безумии.