← Назад к обзору

безумие двух сердец

Баллада о разбитом фарфоре и старых шрамах

Готэм в это время года напоминал перезрелый плод, истекающий липким неоновым соком. Пентхаус на вершине небоскреба «Миллениум» был окутан тишиной, которая обычно предшествует либо шторму, либо очередному приступу гениального безумия. Джокер сидел в глубоком кожаном кресле, вытянув ноги к камину. Его левое колено, когда-то простреленное Харли, больше не ныло на погоду — современная медицина и пара сомнительных хирургов из подполья сотворили чудо. Он лениво вертел в пальцах бокал с чем-то янтарным и слишком дорогим, чтобы это можно было просто пить.

Харли, напротив, была воплощением неуемной кинетической энергии. Она расхаживала по гостиной, затянутая в новый костюм из красного латекса, который скрипел при каждом её движении. Её плечо, зажившее после стычки в доках, украшал тонкий, едва заметный шрам, который она считала своим главным украшением в этом сезоне.

– Джей, ты меня вообще слышишь? – Она резко остановилась, уперев руки в бока. – Пингвин открывает новый плавучий зал. Там будет вся верхушка мэрии, куча жирных котов из «Уэйн Энтерпрайзис» и, по слухам, та самая коллекция изумрудов «Слезы Изиды». Это же идеальный вечер! Немного газа, пара фейерверков, и мы уходим с добычей под звуки их собственного визга!

Джокер даже не повернул головы. Он сделал глоток и уставился на пляшущие языки пламени.

– Нет, Харлин. Мы остаемся дома. У меня есть пара дел с поставщиками из Метрополиса, которые требуют... тишины.

Харли надула губы, и её глаза опасно блеснули.

– Тишины? С каких это пор «Мистер Хаос» стал фанатом тишины? Мы не выходили «в свет» уже две недели! Я чувствую, как мои навыки ржавеют, а бита начинает скучать по чьим-то ребрам. Нам нужна встряска, перчинка!

– Я сказал — нет, – повторил он, и его голос стал на тон ниже. Это был тот самый тон, от которого у большинства жителей Готэма подкашивались ноги. – Пингвин затеял это, чтобы выманить нас. Это ловушка, Харли. Слишком очевидная, слишком дешевая.

– А когда нас пугали ловушки? – Она подскочила к нему, запрыгнув на подлокотник кресла и обхватив его за шею. – Раньше ты бы прыгнул в неё первым, просто чтобы посмотреть, как она устроена изнутри. Что с тобой случилось, Пирожочек? Ты стал... осторожным?

Джокер замер. Слово «осторожный» в его лексиконе стояло где-то между «налогоплательщиком» и «трупом». Он медленно повернул голову, и Харли увидела в его глазах не привычный блеск безумия, а нечто странное, тяжелое и почти пугающее своей серьезностью.

– Есть разница между безумием и глупостью, – произнес он, осторожно отстраняя её руки. – Ты едва оправилась после того ножа в плече. Готэм сейчас — это не игровая площадка, это минное поле. Все знают, что ты снова со мной. И каждый мелкий ублюдок мечтает сделать себе имя, пристрелив тебя на глазах у Короля.

– О, так вот оно что! – Харли спрыгнула на пол, её голос сорвался на высокую ноту. – Ты боишься! Ты боишься за меня? Какая прелесть! Наш грозный клоун превратился в наседку!

Джокер резко поднялся. Трость, которая теперь была скорее аксессуаром, чем необходимостью, с глухим стуком упала на ковер. Он навис над ней, его бледное лицо казалось маской, высеченной из мрамора.

– Я не «боюсь», Харли. Я защищаю свою собственность. И если я говорю, что ты остаешься здесь, значит, ты сидишь на месте и не высовываешь свой раскрашенный нос на улицу.

– Собственность?! – Харли задохнулась от возмущения. – Я не твоя лампа и не твой любимый пистолет, Джей! Я Харли Квинн! Я взорвала Эйс Кемикалс! Я прострелила тебе колено, забыл? Ты сам сказал, что тебе это понравилось! Ты сказал, что я теперь Королева!

– Королевы сидят в замках, когда на улицах рыщут гиены! – рявкнул он, теряя самообладание. – Ты была в шаге от смерти в тех доках! Ты думаешь, я забыл, как твоя кровь пахла на моих руках? Я не собираюсь повторять этот опыт только потому, что тебе захотелось «перчинки»!

– Ты просто хочешь меня контролировать! – Она закричала, и её лицо покраснело от ярости. – Ты боишься, что если я буду действовать сама, я пойму, что ты мне не нужен! Ты импульсивно расстался со мной, потом приполз обратно, а теперь пытаешься запереть меня в золотой клетке, потому что ты — слабый!

Комната на мгновение погрузилась в звенящую, ледяную тишину. Слово «слабый» ударило Джокера сильнее, чем любая пуля Бэтмена. Его губы дрогнули, растягиваясь в улыбке, которая не имела ничего общего с весельем. Это была улыбка хищника, который готов разорвать добычу, даже если эта добыча — единственное, что он любит.

– Слабый? – прошептал он, и от этого шепота по стенам, казалось, пополз иней. – Ты думаешь, это слабость — не хотеть видеть твой труп в утренних газетах? Ты думаешь, это легко — сдерживать себя, когда каждый нерв орет о том, что нужно сжечь этот город дотла просто за то, что кто-то посмел на тебя посмотреть?

– Да! Это слабость! – Харли схватила со столика тяжелую фарфоровую вазу эпохи Мин, которую Джокер украл из музея в прошлом месяце. – Ты стал скучным, Джей! Ты стал предсказуемым! Ты стал... нормальным!

– Поставь вазу, Харли, – сказал он ледяным тоном.

– Нет! – Она замахнулась, её глаза горели безумным огнем. – Ты хочешь тишины? Получай!

С хриплым криком она швырнула вазу прямо в него. Джокер едва успел пригнуться, и бесценный фарфор с оглушительным звоном разбился о стену прямо за его головой, разлетаясь на тысячи острых осколков. Один из них задел его щеку, оставляя тонкую алую полосу.

Он медленно выпрямился, коснувшись пальцами раны. Посмотрел на кровь на перчатке. В его голове что-то щелкнуло. Тот самый механизм, который отвечал за хаос, снова заработал на полную мощность, но теперь он был смешан с чем-то новым — с этой жгучей, нездоровой потребностью обладать ею целиком.

– Это было... – он слизнул кровь с пальца, и его глаза снова вспыхнули тем самым знакомым, лихорадочным блеском, – ...очень невежливо, Харлин.

– Ой, да неужели? – Она уже тянулась к другой вазе, но Джокер в один прыжок преодолел расстояние между ними.

Он схватил её за запястья, вжимая в стену. Осколки фарфора хрустели под его ботинками. Харли тяжело дышала, глядя ему прямо в глаза, и в её взгляде не было страха — только вызов и бешеная страсть.

– Ты хочешь перчинки? – Он прижался своим лицом к её, так близко, что их дыхание смешалось. – Ты хочешь, чтобы я снова стал тем монстром, которого ты полюбила?

– Я хочу, чтобы ты перестал меня прятать! – выдохнула она, пытаясь высвободить руки. – Я хочу Готэм, Джей! Весь Готэм! И я хочу его вместе с тобой, а не за твоей спиной!

Джокер смотрел на неё, и его ярость медленно трансформировалась во что-то другое. Он видел её гнев, её силу, её готовность уничтожить всё вокруг, включая его самого, лишь бы чувствовать себя живой. И это было чертовски сексуально. Это было именно то, что заставляло его сердце — если оно у него было — биться быстрее.

– Ты невыносима, – прорычал он, сильнее сжимая её запястья. – Ты сводишь меня с ума больше, чем любая камера в Аркхэме.

– Так сойди с ума вместе со мной! – Харли резко подалась вперед, впиваясь в его губы требовательным, жестким поцелуем.

Это была не просьба о примирении. Это была схватка. Она кусала его, он отвечал тем же, их борьба переместилась на ковер, усыпанный осколками дорогого фарфора. Боль от мелких порезов только подстегивала их обоих. В этом хаосе, в этой ярости они находили свой единственный способ общения.

Джокер оторвался от её губ, его дыхание было рваным.

– Ладно, – выдохнул он, глядя на её размазанную помаду и торжествующий блеск в глазах. – Ладно, ты победила, маленькая дрянь. Мы пойдем к Пингвину.

– Правда? – Харли просияла, её гнев испарился так же быстро, как и появился.

– Но, – он перехватил её за талию, притягивая к себе, – если я увижу хоть одного наемника ближе чем на пять метров от тебя... я не просто его убью. Я заставлю его съесть свои собственные глаза. И ты будешь стоять рядом и улыбаться.

– Договорились, Пирожочек! – Она звонко чмокнула его в нос. – Я надену то платье с разрезом до бедра. Знаешь, которое ты ненавидишь, потому что все на меня смотрят?

Джокер застонал, закрывая глаза.

– Я ненавижу тебя, Харли Квинн.

– Нет, ты меня любишь, – она хитро прищурилась, поднимаясь с пола и отряхивая латекс от пыли. – И именно поэтому ты сейчас пойдешь и выберешь себе самый яркий галстук. Мы идем на вечеринку, Джей! И Готэм запомнит эту ночь!

Он смотрел, как она пританцовывая уходит в сторону гардеробной, и на его лице против воли расплылась улыбка. Колено больше не болело, щека горела от пореза, а впереди была ночь, полная крови и блеска.

– Сумасшедшая девчонка, – пробормотал он, поднимая с пола один из осколков вазы.

Он понял, что его страх за неё никуда не денется. Это была его новая реальность. Но он также понял, что Харли Квинн нельзя защитить от мира — её можно только возглавить вместе с этим миром. Они были двумя половинками одного разорванного сознания, и попытка сделать её «нормальной» или «безопасной» была самой большой шуткой, которую он когда-либо пытался разыграть.

– Эй, Харлз! – крикнул он ей вслед.

– Да, мистер Джей? – донеслось из недр гардеробной.

– Возьми ту биту, которая с гвоздями. Мне кажется, изумруды Пингвина будут лучше смотреться на фоне свежих дырок в его охране.

– Уже взяла, сладенький! Уже взяла!

Джокер поднялся, поправил пиджак и посмотрел в зеркало. На него глядел человек, который только что проиграл спор женщине, но чувствовал себя победителем. Потому что в этом безумном, жестоком и гнилом городе у него было нечто, чего не было ни у кого другого.

У него была она. И сегодня вечером они собирались напомнить Готэму, почему Короля и Королеву лучше не злить.

– Ну что ж, Готэм, – прошептал он, поправляя зеленые волосы. – Надейся, что у тебя хватит гробов. Потому что мы выходим играть.

В коридоре послышался радостный лай гиен, которых Харли уже успела выпустить из вольера. Вечер официально начинался. И где-то в глубине души Джокер знал: эта «перчинка» — именно то, что удерживает его от того, чтобы окончательно превратиться в скучного призрака самого себя.

Они были Харли и Джокер. И пока они были вместе, мир вокруг них должен был либо гореть, либо аплодировать. А чаще всего — и то, и другое одновременно.