← Назад к обзору

Боль

Стеклянный лабиринт правосудия

– Вы понимаете, Антон Александрович, что ваши действия могут быть квалифицированы как незаконное лишение свободы? – Следователь, сухой мужчина с усталыми глазами, постучал ручкой по папке. – Приковать человека к трубе отопления — это серьезно. Даже если вы утверждаете, что спасали ему жизнь.

– Я не утверждаю, я констатирую факт, – Антон сидел на жестком стуле в кабинете отделения полиции, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. – Он был в состоянии острого психоза. У него в руках был нож. Если бы я этого не сделал, вы бы сейчас оформляли труп, а не протокол допроса.

– Мы проверили ваши показания, – следователь вздохнул и перелистнул страницу. – Врачи из кризисного центра подтвердили наличие свежих порезов и крайне тяжелое психическое состояние Олега Душнова. Но нас сейчас интересует другое. Вы упоминали некое видео. Имена: Джон, Макс. Фамилии?

– Я не знаю их фамилий, – Антон почувствовал, как внутри закипает ярость. – Они учатся с ним на одном потоке. Неужели так сложно поднять списки и выяснить, кто из них — «золотой мальчик» на дорогой иномарке?

– Мы уже работаем над этим, – следователь придвинул к Антону бланк. – Но вы должны понимать: без заявления от самого потерпевшего и без наличия этого видео как улики, мы не можем предъявить обвинение в изнасиловании. Групповом, как вы говорите.

– Он не может написать заявление! – Антон вскочил, опрокинув стул. – Он в палате под седативами, он на людей реагирует как на палачей! Вы хоть представляете, что они с ним сделали? Они использовали бутылку! Они снимали это!

– Сядьте, Звездочкин, – голос следователя стал жестче. – Криком вы делу не поможете. Сейчас в университете проводится проверка. Если видео действительно существует в сети или на устройствах подозреваемых, наши специалисты его найдут.

Антон медленно сел. В голове шумело. Он вспомнил лицо Олега, когда того увозили санитары — серое, безжизненное, с застывшим ужасом в широко открытых глазах.

– Я хочу видеть его, – глухо произнес Антон.

– К нему пока никого не пускают, кроме врачей. Идет судебно-медицинская экспертиза. Осмотр тела подтвердил наличие травм, характерных для... насильственных действий сексуального характера. Множественные гематомы, разрывы. Это уже достаточное основание для возбуждения дела.

В этот момент дверь кабинета приоткрылась, и вошел молодой лейтенант.

– Товарищ майор, там по новостям... Вторая кнопка. Посмотрите.

Следователь потянулся к пульту небольшого телевизора, висевшего в углу. Экран мигнул, и по комнате разнесся бодрый голос ведущей экстренного выпуска новостей.

– «...Шокирующий инцидент в одном из ведущих вузов города. В сеть попали кадры издевательств над студентом, которые, судя по всему, были сняты в гаражном кооперативе. Видео, содержащее сцены насилия и унижения человеческого достоинства, вызвало волну возмущения среди пользователей интернета. Личности нападавших устанавливаются, однако анонимные источники сообщают, что среди них могут быть дети высокопоставленных чиновников...»

На экране на долю секунды промелькнул заблюренный кадр: грязный матрас, бледная спина Олега и чья-то рука, сжимающая горлышко бутылки.

Антона затошнило. Он отвернулся, чувствуя, как стены кабинета начинают давить на него. Они это сделали. Джон всё-таки выложил это.

– Твари... – прошептал он. – Какие же твари.

– Это наш козырь, – следователь уже набирал номер на рабочем телефоне. – Теперь это дело на контроле у главка. Сокрыть такое не получится, даже если папаши — министры. Лейтенант, немедленно группу в университет. Задержать всех причастных. И пробейте владельца аккаунта, с которого был вброс.

Антон не слушал. Он выбежал из кабинета, игнорируя окрики дежурного. Ему нужно было в больницу. Плевать на запреты, плевать на охранников. Если Олежа увидит эти новости... если он узнает, что его позор теперь достояние миллионов...

Больничный коридор встретил его запахом хлорки и гнетущей тишиной. Антон ворвался в отделение, где на посту сидела пожилая медсестра.

– Мне нужно к Душнову! Срочно!

– Молодой человек, я же вам говорила, посещения запрещены, – она даже не подняла глаз от журнала.

– Вы не понимаете! – Антон ударил ладонью по стойке. – В новостях только что показали... О нем! Он в палате? У него есть доступ к телевизору или телефону?

Медсестра наконец посмотрела на него, и в её взгляде мелькнуло сочувствие.

– В палатах кризисного отделения нет телевизоров. Телефоны мы изымаем при поступлении. Он спит.

Антон прислонился лбом к прохладному стеклу перегородки. Сердце колотилось так, словно хотело пробить ребра.

– Пожалуйста, – прошептал он. – Просто дайте мне посмотреть на него через стекло. Я должен знать, что он еще здесь.

Медсестра вздохнула, поднялась и поманила его за собой. Они прошли вглубь коридора к палате номер четыре. В небольшом смотровом окошке Антон увидел кровать. Олежа лежал на спине, его руки были прибинтованы к бортам кровати мягкими фиксаторами — стандартная мера для тех, кто склонен к самоповреждению.

Лицо Олега казалось фарфоровой маской. Тонкие черты, синяки под глазами, которые теперь выглядели почти черными на фоне мертвенной бледности. Он был так мал в этой огромной казенной рубашке.

– Он просыпался? – тихо спросил Антон.

– Ненадолго. Кричал. Звал кого-то по имени... Кажется, Антона. Это вы?

Антон кивнул, чувствуя, как в горле встает ком.

– Он просил... просил, чтобы его не трогали. Сказал, что он «уже прозрачный». Врачи говорят, это защитная реакция психики. Диссоциация. Он пытается отделить себя от того, что с ним произошло.

– А осмотр? Следователь сказал, что были зафиксированы травмы.

– Да, – медсестра отвела взгляд. – Врачи закончили час назад. Там... тяжелые повреждения слизистой, внутренние разрывы. Били бутылкой, вы же знаете. Это чудо, что не произошло перитонита. Сейчас он на антибиотиках и сильных обезболивающих.

Антон смотрел на спящего друга и понимал, что мир, в котором они жили раньше, сгорел дотла. Нет больше сессий, нет конспектов, нет планов на будущее. Есть только эта палата и бесконечный ужас в глазах Олега.

В коридоре послышались тяжелые шаги. Антон обернулся и увидел двух полицейских и женщину в строгом костюме — вероятно, адвоката или представителя университета.

– Звездочкин? – один из полицейских подошел к нему. – Мы изъяли телефон у подозреваемого Кузнецова. Того, кого вы называете Джоном. Он пытался его разбить при задержании, но наши техники восстановили данные. Там не только это видео. Там целая серия.

– Серия? – Антон почувствовал, как холодеет затылок.

– Они делали это и раньше. С другими. Но Душнов... с ним они зашли дальше всех. Видимо, его сопротивление их раззадорило.

– Где он? – Антон сделал шаг к полицейскому. – Где этот ублюдок?

– В СИЗО. Его отец уже прислал троих адвокатов, но после того, как видео попало в федеральный эфир, им ловить нечего. Это политическое самоубийство — защищать его сейчас.

Антон снова повернулся к окошку. Олежа шевельнулся во сне, его брови мучительно сдвинулись к переносице.

– Антон... – едва слышный шепот донесся из палаты. – Пожалуйста... не надо... холодно...

Антон прижал ладонь к стеклу, словно пытаясь передать ему свое тепло.

– Я здесь, Олежа. Я здесь.

– Нам нужно ваше формальное опознание на видео, – тихо сказал полицейский. – Мы понимаем, что это тяжело, но вы единственный, кто может подтвердить личности нападавших и состояние потерпевшего до инцидента.

– Я сделаю всё, что нужно, – Антон не отрывал взгляда от Олега. – Я уничтожу их. Каждого из них.

– Закон уничтожит их, парень, – полицейский положил руку ему на плечо. – А тебе нужно позаботиться о нем. Ему теперь долго не будет спокойного сна.

Когда полиция ушла, Антон остался стоять у палаты. Он вспоминал, как Олежа радовался пятеркам, как он неловко поправлял очки, когда волновался, как он искренне верил, что если быть хорошим и честным, то мир ответит тем же.

Эта вера убила его.

– Знаешь, Олежа, – прошептал Антон, прислонившись головой к двери. – Я найду тот гараж. Я сожгу его к чертям. Чтобы даже памяти не осталось о том месте.

В палате Олежа внезапно открыл глаза. Его взгляд был направлен в потолок, но в нем не было осознания. Он смотрел сквозь стены, сквозь время, туда, где не было боли.

– Олежа? – Антон постучал по стеклу.

Олежа медленно повернул голову. На мгновение в его глазах вспыхнул узнаваемый огонек, губы дрогнули в попытке улыбнуться, но тут же исказились в гримасе боли. Он увидел Антона, и по его щеке покатилась одинокая слеза.

– Прости... – одними губами произнес Олежа.

– Тебе не за что просить прощения, слышишь? – Антон заговорил громче, надеясь, что голос пробьется сквозь пелену лекарств. – Это они виноваты. Весь мир узнал, какие они твари. Тебя больше никто не тронет.

Олежа закрыл глаза и снова погрузился в забытье. Он не слышал о новостях, не знал о задержании Джона, не понимал, что стал символом борьбы с безнаказанностью «мажоров». Для него мир сузился до размеров больничной койки и пульсирующей боли внизу живота.

Антон вышел на улицу. Шел мелкий, колючий дождь. Город жил своей жизнью, машины проносились мимо, люди спешили по делам, не зная, что в нескольких километрах отсюда разрушилась человеческая душа.

Он достал телефон и увидел сотни уведомлений. Ссылка на видео была повсюду. Гнев, который он копил в себе, внезапно сменился ледяной пустотой. Он понял, что даже если Джона посадят на максимальный срок, это не вернет того Олежу, который умел смеяться.

– Мы справимся, – сказал Антон в пустоту дождя. – Мы просто должны научиться жить в этой темноте.

Он не знал, что через несколько месяцев Олежа выйдет из этой больницы другим человеком. Что он будет шарахаться от каждой тени, что он перестанет доверять даже собственному отражению. И что в конечном итоге, когда боль станет совсем невыносимой, он выберет самый быстрый способ освободиться.

Но сейчас, под дождем, Антон верил в правосудие. Он верил, что полиция, экспертизы и огласка в прессе — это щит, который защитит Олежу.

Он вернулся в здание больницы, сел на жесткую банкетку в коридоре и приготовился ждать. Столько, сколько потребуется. Потому что это было единственное, что он мог сделать для человека, чью доверчивость мир оценил в несколько минут грязного видео и вечность несмолкаемого крика внутри.

А в новостях уже начинался следующий блок. Диктор с тем же ровным голосом рассказывал о котировках валют и прогнозе погоды, навсегда перечеркивая трагедию одного маленького человека в гаражном кооперативе сухими цифрами статистики.

– Осмотр завершен, – произнес дежурный врач, выходя из палаты к Антону. – Мы сделали всё возможное физически. Теперь дело за психиатрами. И за вами, молодой человек. Только не оставляйте его одного. Ему сейчас кажется, что он один во всей вселенной.

– Я никогда его не оставлю, – ответил Антон, и в этот момент он действительно в это верил.

Он зашел в палату, сел на край кровати и осторожно взял Олежу за пальцы, свободные от бинтов. Рука была холодной, как лед. Антон грел её в своих ладонях, слушая прерывистое дыхание друга и глядя на луну, которая равнодушно светила в окно психиатрического отделения, освещая осколки разбитой жизни.